Неточные совпадения
После этого мы пили вдвоем с ним очень много рому, до того, что он раскраснелся
и говорит, как умел: «Ну, теперь, мол, открывай, что
ты с конем делал?» А я отвечаю: «
Вот что…» — да глянул на него как можно пострашнее
и зубами заскрипел, а как горшка с тестом на ту пору при себе не имел, то взял да для примеру стаканом на него размахнул, а он вдруг, это видя, как нырнет —
и спустился под стол, да потом как шаркнет к двери, да
и был таков,
и негде его стало
и искать.
«А
вот, — говорит, —
тебе знамение, что будешь
ты много раз погибать
и ни разу не погибнешь, пока придет твоя настоящая погибель,
и ты тогда вспомнишь материно обещание за
тебя и пойдешь в чернецы».
—
Вот за печать с
тебя надо бы прибавку, потому что я так со всех беру, но только уже жалею твою бедность
и не хочу, чтобы моих рук виды не в совершенстве были. Ступай, — говорит, —
и кому еще нужно — ко мне посылай.
Ух, как скучно! пустынь, солнце да лиман,
и опять заснешь, а оно, это течение с поветрием, опять в душу лезет
и кричит: «Иван! пойдем, брат Иван!» Даже выругаешься, скажешь: «Да покажись же
ты, лихо
тебя возьми, кто
ты такой, что меня так зовешь?»
И вот я так раз озлобился
и сижу да гляжу вполсна за лиман,
и оттоль как облачко легкое поднялось
и плывет,
и прямо на меня, думаю: тпру, куда
ты, благое, еще вымочишь!
—
Вот тебе, — говорю, —
и храбрость твою под ногой придавлю.
— Ну
вот видишь, — отвечает, — а теперь у
тебя и такого нет. На же
вот тебе двести рублей денег на дорогу
и ступай с богом, куда хочешь.
— Эх, — думаю, — не хотел
ты за меня, земляк, похлопотать,
и я
тебя осуждал, а
ты вот сподобился
и венец страдания приял. Прости меня теперь ради Христа!
— Да,
вот ты, — отвечает, — не хочешь этому верить… Так
и все говорят… А что, как
ты полагаешь, если я эту привычку пьянствовать брошу, а кто-нибудь ее поднимет да возьмет: рад ли он этому будет или нет?
— Это, — говорит, —
и есть действие от моего магнетизма; но только
ты этого не пугайся, это сейчас пройдет, только
вот дай я в
тебя сразу побольше магнетизму пущу.
«Эх
ты, — думаю, — доля моя сиротская: на минуту зашел
и сто рублей потерял, а
вот ее-то одну
и не услышу!» Но на мое счастье не одному мне хотелося ее послушать,
и другие господа важные посетители все вкупе закричали после одной перемены...
«
Вот, — думаю, — что
тебя огорчает», —
и говорю...
«А-га! — думаю, —
вот ты что, брат, запел?» —
и говорю...
— Сестрица моя, моя, — говорю, — Грунюшка! откликнись
ты мне, отзовись мне; откликнися мне; покажися мне на минуточку! —
И что же вы изволите думать: простонал я этак три раза,
и стало мне жутко,
и зачало все казаться, что ко мне кто-то бежит;
и вот прибежал, вокруг меня веется, в уши мне шепчет
и через плеча в лицо засматривает,
и вдруг на меня из темноты ночной как что-то шаркнет!..
И прямо на мне повисло
и колотится…
«Кличь его, молодка, раз под ветер, а раз супротив ветра: он затоскует
и пойдет
тебя искать, — вы
и встретитесь». Дал он мне воды испить
и медку на огурчике подкрепиться. Я воды испила
и огурчик съела,
и опять пошла,
и все
тебя звала, как он велел, то по ветру, то против ветра —
вот и встретились. Спасибо! —
и обняла меня,
и поцеловала,
и говорит...
Ну, нечего делать, видно, надо против
тебя хорошее средство изобретать: взял
и на другой день на двери чистым углем большой крест написал,
и как пришла ночь, я
и лег спокойно, думаю себе: уж теперь не придет, да только что с этим заснул, а он
и вот он, опять стоит
и опять вздыхает!
«
Вот это-то, — говорит, —
и самое важное есть ключи:
ты этою дверью только заставься, так уже через нее никто не прейдет».
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!
И вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй
и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — //
И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй!
и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей
и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —