Неточные совпадения
В ее голосе, которым она пропела эту рыцарскую песню, было столько же скромной твердости, сколько в ее тихом шествии на ходулях; но эта рыцарская песня
не нашла сочувствия ни в ком, кроме одной слабонервной дворняжки, начавшей подвывать певице самым раздирающим голосом
и успокоившейся
только после пинка, отпущенного ей сострадательным прохожим.
И так как они
не разлучались в голове моей
и глядели на меня обе, когда я думал
только об одной из них, то я
не хочу разлучать их перед твоими глазами, читатель.
— О, всех! всех, мои Иоганус! — отвечала опять Софья Карловна,
и василеостровский немец Иоган-Христиан Норк так спокойно глядел в раскрывавшиеся перед ним темные врата сени смертной, что если бы вы видели его тихо меркнувшие очи
и его посиневшую руку, крепко сжимавшую руку Софьи Карловны, то очень может быть, что вы
и сами пожелали бы пред вашим походом в вечность услыхать
не вопль,
не вой,
не стоны,
не многословные уверения за тех, кого вы любили, а
только одно это слово; одно ваше имя, произнесенное так, как произнесла имя своего мужа Софья Карловна Норк в ответ на его просьбу о детях.
Для матери
и рассыпбвшейся пеплом бабушки этот ребенок был идолом; сестры в ней
не слыхали души; слуги любили ее до безумия; а старый подмастерье Норка, суровый Герман Верман, даже часто отказывал себе в пятой гальбе пива единственно для того
только, чтобы принести завтра фрейлейн Марье хоть апельсин, хоть два пирожных, хоть, наконец, пару яблок.
— Мы вам ничего худого
не сделаем; нам
только жаль, что вы здесь стоите, — обратился я к черненькой
и снова заметил, что ручонка ее соседки под ее локотком задергала с удвоенным усердием.
— Она
не хочет, а я без нее
не могу, — отвечала, краснея
и застенчиво улыбаясь, черненькая девочка,
и чуть
только она произнесла эти слова, как беспокойная ручка, назойливо теребившая ее локоток, отпала
и юркнула под мокрую черную тальму.
Я ничего
не стал расспрашивать Маню об этом, как она называла, «влиянии»,
и как
только немножко распогодилось, оделся
и пошел проводить их.
Через день после визита, сделанного мне Шульцем, я отправился к Норкам узнать о здоровье Мани. Это было перед вечером. Маня сама отперла мне двери
и этим сделала вопрос о ее здоровье почти неуместным, но тем
не менее меня все встретили здесь очень радушно,
и я очень скоро
не только познакомился с семейством Норков, но даже стал в нем почти своим или, по крайней мере, очень близким человеком.
Жили Норки в небольшом деревянном доме на углу одной из ближайших линий
и Большого проспекта, дома которого, как известно, имеют вдоль фасадов довольно густые
и тенистые садики, делающие проспект едва ли
не самою приятною улицею
не только острова, но
и всего Петербурга.
Все это вместе взятое, с одной стороны, делало Истомина уже в то время лицом довольно интересным, а с другой — снабжало его кучею врагов
и завистников, которых всегда так легко приобретает себе всякое дарование
не только в среде собратий по профессии, но
и вообще у всего мещанствующего разума, живо чувствующего бессилие своей практической лошади перед огневым конем таланта.
Я слышал об Истомине много хорошего
и еще больше худого, но сам никогда
не видал его. Известно мне было, что он существует, что он едва ли
не один из самых замечательных молодых талантов в академии, что он идет в гору —
и только. Знал я также, что Истомин состоит в приятельских отношениях с Фридрихом Шульцем, а от Иды Ивановны слыхал, что Шульц вообще страстный охотник водить знакомство с знаменитостями
и потому ухаживает за Истоминым.
Только я
и знал об Истомине. В доме Норков со дня своего первого посещения он
не был ни разу, да
и нечего было ему здесь
и делать в этой тихой, скромнейшей семье.
Фридрих Фридрихович был
и хлебосол
и человек
не только готовый на всякую послугу, но даже напрашивавшийся на нее; он
и патриотизму русскому льстил, стараясь как нельзя более во всем русить;
и за дела его можно было
только уважать его, а все-таки он как-то
не располагал человека искренно в свою пользу.
Таков он был
и всегда
и во всем,
и я
и Истомин держались с ним без всякой церемонии. К Норкам Истомин
не ходил,
и не тянуло его туда.
Только нужно же было случиться такому греху, что попал он, наконец, в эту семью
и что на общее горе-злосчастие его туда потянуло.
— Ну что ж, он ведь
и прав! Муж-то, я говорю, он ведь
и прав! — взвизгивал Фридрих Фридрихович. — Она ведь за руки
только не может трогаться.
— Гм! наша Маньхен попадает на историческую картину, которою будут восхищаться десятки тысяч людей… Бог знает, может быть даже
и целые поколения! — воскликнул весело Фридрих Фридрихович, оглядываясь на Маню, которая
только повернулась на ногах
и опять стояла на том месте,
не сводя глаз с Истомина.
Не танцевала решительно
только одна бабушка, которая
не могла оставить своего кресла, но
и она сидела весь вечер
и любовалась молодыми.
Истомин заметил давно, что все, подходившие к Мане, отходили от нее ни с чем
и что она сама никого
не выбирала,
и потому, как
только до него дошла очередь, он прямо разошелся к Мане, остановился перед нею
и поклонился.
При своей великой внешней скромности она страсть как любила пошалить, слегка подтрунить над кем-нибудь, на чей-нибудь счет незлобно позабавиться;
и умела она сшалить так, что это почти было незаметно;
и умела она досыта насмеяться так, что
не только мускулы ее лица, а даже самые глаза оставались совершенно спокойными.
Если брать мерилом дружбы деньги, что, может статься, будет
и не совсем неосновательно, то если бы Истомин попросил у Шульца взаймы на слово десять тысяч рублей, Шульц бы
только обрадовался возможности услужить ими своему другу; если бы у него на этот случай
не было в руках таких денег, то он достал бы их для друга со дна моря.
У него с рода-родясь
не было никаких друзей, а были у него
только кое-какие невзыскательные приятели, с которыми он, как, например, со мною,
не был ничем особенно связан, так что могли мы с ним, я думаю, целый свой век прожить в ладу
и в согласии вместе, а могли
и завтра, без особого друг о друге сожаления, расстаться хоть
и на вечные времена.
Не то представляет наш художник,
и именно в это время уже решительно
только один наш, русский художник, человек по преимуществу еще очень мало развитый или, чаще всего, вовсе неразвитый
и кругом невежественный.
— Ну, уж сделайте вашу милость — все, что вам угодно,
только не потеет. Этого даже, пожалуйста,
и не говорите никогда; никогда этого нигде
не говорите, потому что это
не говорится-с, да,
не говорится-с.
— «Сбоку припека» говорится, — поправил Фридрих Фридрихович
и продолжал в другом тоне: — Ну,
только тут надо соображать, какие тут есть обстоятельства. Это нельзя
не соображать.
— Ну, вот тогда
и еще кто-нибудь, кроме Флаксмана, скажет во всеуслышание, что «жена
не помеха искусству».
Только ведь, батюшка Фридрих Фридрихович, кто хочет взростить такое чистое дитя, тот
не спрашивает дочку: «Кларенька, какой тебе, душечка, дом купить?», а учит ее щенка слепого жалеть, мышку, цыпленка; любить
не палаты каменные, а лужицу, что после дождя становится.
— Ну, ведь сердце, батюшка Фридрих Фридрихович,
не щепка, а праздность, как вам должно быть из прописи известно, есть мать всех заблуждений
и пороков. Да
и то ведь, что ж обманет… какой там обман?.. пошалит, то есть, безделицу —
только и всего.
Не убудет же ее оттого, что кто-нибудь ее отметит своим минутным вниманием.
Вы им представляете нас чудаками, химеристами, потому
только, что мы на вас
не похожи,
и потому, что вам выгодно делать нас шутами.
Ладить с Романом Прокофьичем
не было никакого средства. Его избалованная натура кипела
и волновалась беспрестанно. Он решительно
не принимал никого
и высказывался
только самыми странными выходками.
В день этого обеда Истомин с самого утра
не надевал своего пиджака
и был очень спокоен, но молчалив. За юбилейным обедом он равнодушно слушал разные пышные
и сухие речи; ел мало
и выпил
только два бокала шампанского.
Все свои усилия она устремляла
только на то, чтобы
не соглашаться, частила, перебивала
и городила вздор.
Он решительно утверждал, что художество отжило свой век
и что искусство
только до тех пор
и терпимо, пока человечество еще глупо; да
и то терпимо в тех случаях, когда будет помогать разуму проводить нужные гражданские идеи, а
не рисовать нимф да яблочки.
— Ххххаррри этакие… маски… Роман Прокофьич… это золото… уголь сыпется… — рассказывал, отпихиваясь от чего-то ладонью, натурщик. — Ну, что
только чччеерта, Роман Прокофьич… Этого нникак он, Роман Прокофьич,
не может. Он теперь если когда
и стоит… то он издалли стоит… он золллото это, уголь, все это собирает… а ко мне, Роман Прокофьич,
не может.
Уроки начались; Шульц был необыкновенно доволен таким вниманием Истомина; мать ухаживала за ним
и поила его кофе,
и только одна Ида Ивановна молчала. Я ходил редко,
и то в те часы, когда
не ожидал там встретить Истомина.
— Нет, умеем; мы
только не рассказываем этого всем
и каждому.
Это
и действительно выходит смешно, но
только смешно после, а в те именно минуты, когда никак
не заговоришь таким тоном, который бы отвечал обстановке, это бывает
не смешно, а предосадно.
— Видите, — начала Софья Ивановна, — вот так-то часто говорят ничего, ничего; можно, говорят,
и одной женщине идти, если, дескать, сама
не подает повода, так никто ее
не тронет; а выходит, что совсем
не ничего. Идет, представьте себе, Иденька от сестры,
и еще сумерками
только; а за нею два господина; один говорит: «Я ее поцелую», а другой говорит: «
Не поцелуешь»; Идочка бежать, а они за нею; догнали у самого крыльца
и поцеловали.
Это было вечером, в довольно поздние весенние сумерки. Мани
и madame Норк
не было дома. Я
только простился с старушкой-бабушкой
и вышел снова в магазин к Иде Ивановне. Девушка сидела
и вязала какую-то косынку.
Прошла неделя со дня моего возвращения в Петербург, а я все еще ютился в одной комнате; ни к кому из знакомых
не показывал глаз
и только сумерками выходил пройтись по набережной
и тем же следом назад домой.
Такие люди разлучаются с предметами своей привязанности
только в случае самой крайней необходимости или по причинам, от них
не зависящим; да
и то для некоторых из таких людей всякая подобная разлука необыкновенно тяжела
и долгое время совершенно невознаградима, а иногда
и совсем непереносна.
Я принял это известие очень спокойно
и даже
не вспомнил, кажется, в эту минуту о Мане, а
только спросил Истомина — как же быть с квартирой?
Ужасно тяжело было мне всех их видеть
и думать: «ах, друзья,
не знаете вы, какая над вами беда рухнула!» Что же касается до самой Мани, то кроткая, всегда мало говорившая, всегда молчаливая девушка ничем
не выдавала своего душевного состояния: она
только прозрачнела, слегка желтела, как топаз,
и Софья Карловна
не раз при мне печалилась, что у Мани волосы начали ужасно сечься
и падать.
Я очень хорошо чувствовал, что это
не было со стороны Иды холодным равнодушием к характеру наших отношений, а сдавалось мне, что она как будто видела меня насквозь
и понимала, что я
не перестал любить их добрую семью, а
только неловко мне бывать у них чаще.
Не знаю я, чем Ида объясняла себе эту мою неловкость, но
только она всегда деликатно освобождала меня от всяких вопросов,
и после какого бы промежутка времени мы с нею ни встретились, она всегда заговаривала со мною одинаково: коротко, ровно
и тепло, точно
только мы вчера расстались
и завтра свидимся снова.
«
Не может ничего этого быть! — уговаривал я себя на другой день. — Верно, Ида Ивановна знает очень немногое; верно, она без всяких слов Мани знает
только одно, что сестра ее любит Истомина,
и замечает, что неизвестность о нем ее мучит».
«Одно
только очень желательно, — думал я в этот день по уходе Шульца, — желательно, чтобы Фридрих Фридрихович сохранил втайне это свое хорошее великодушие
и не распространился об этой истории у Норков.
Только нет — где уж Фридриху Фридриховичу отказать себе в таком удовольствии».
Ни Софья Карловна, ни Ида Ивановна, ни madame Шульц хотя
и не надели по бабушке плерезов, чтобы
не пугать ими Мани, но ходили в черных платьях, значение которых Мане нетрудно было разгадать, если
только эти платья когда-нибудь останавливали на себе ее внимание.
Он
не был у нас, но Мане, должно быть, было что-нибудь передано, сказано или уж я
не знаю, что такое, но
только она вчера первый раз спросила про ту картину, которую он подарил ей; вытирала ее, переставляла с места на место
и потом целый послеобед ходила по зале, а ночь
не спала
и теперь вот что: подайте ей Истомина!
Я вручил Истомину Манину записку. Он прочел ее
и подал мне. «Милый! — писала Маня, — я
не огорчу тебя никаким словом, приди
только ко мне на одну минутку».
— Я, господин Истомин, хочу
не замечать ваших невежливостей… — Шульц поперхнулся, сдавил рукою горло
и добавил: — Я удивляюсь
только, господин Истомин, как вы можете быть так покойны.
— Послушайте! — позвала Ида снова, когда Истомин
только что повернул за нею ключ
и еще
не успел отойти от двери.