Неточные совпадения
— Да так, на
то я сторож… на
то здесь поставлен… — шамшил беззубый Арефьич, и глаза его разгорались
тем особенным огнем, который замечается у солдат, входящих в дикое озлобление при виде гордого, но бессильного врага.
—
Я на
то здесь поставлен… а велят,
я и пущу, — ответил солдат и отошел в сторону.
— Нет,
я так говорю; легче как будто, а
то, бывало, у нас все шнурки да шнурочки.
— Нет, видите, — повернувшись лицом к Лизе и взяв ее за колено, начала сестра Феоктиста: —
я ведь вот церковная, ну, понимаете, православная,
то есть по нашему, по русскому закону крещена, ну только тятенька мой жили в нужде большой.
Из себя был какой ведь молодец; всякая бы,
то есть всякая, всякая у нас, в городе-то, за него пошла; ну, а он ко
мне сватался.
— Умру, говорит, а правду буду говорить.
Мне, говорит, сработать на себя ничего некогда, пусть казначею за покупками посылают. На
то она, говорит, казначея, на
то есть лошади, а
я не кульер какой-нибудь, чтоб летать. Нравная женщина!
— Monsieur Pomada! [Господин Помада! (франц.)] Если вы не имеете никаких определенных планов насчет себя,
то не хотите ли вы пока заняться с Леночкой? Она еще мала, серьезно учить ее рано еще, но вы можете ее так, шутя… ну, понимаете… поучивать, читать ей чистописание…
Я, право, дурно говорю по-русски, но вы
меня понимаете?
— То-то.
Я тебя за это награждать желаю.
— Полно. Неш
я из корысти какой! А
то взаправду хоть и подари:
я себе безрукавочку такую, курточку сошью; подари. Только
я ведь не из-за этого.
Я что умею,
тем завсегда готова.
—
Я и не на смех это говорю. Есть всякие травы. Например, теперь, кто хорошо знается, опять находят лепестан-траву. Такая мокрая трава называется. Что ты ее больше сушишь,
то она больше мокнет.
—
Я? — Нет,
я так только, для охоты ловлю их. Иной с певом удается, ну
того содержу, а
то так.
— То-то, как хочешь. У
меня хозяйство маленькое и люди честные, но, по-моему, девушке хорошо заняться этим делом.
— Конечно, конечно, не все, только
я так говорю… Знаешь, — старческая слабость: все как ты ни гонись, а всё старые-то симпатии, как старые ноги, сзади волокутся. Впрочем,
я не спорщик. Вот моя молодая команда, так
те горячо заварены, а впрочем, ладим, и отлично ладим.
— Без церемонии, господа, — прошу вас поближе к самовару и к хозяйке, а
то я боюсь, что она со
мною, стариком, заскучает.
— Да, разом, — потому что разом
я понял, что
я человек неспособный делать
то, что самым спокойным образом делают другие.
— А так, так наливай, Женни, по другому стаканчику. Тебе,
я думаю, мой дружочек, наскучил наш разговор. Плохо мы тебя занимаем. У нас все так, что поспорим,
то будто как и дело сделаем.
— Уж и по обыкновению! Эх, Петр Лукич! Уж вот на кого Бог-то, на
того и добрые люди.
Я, Евгения Петровна, позвольте, уж буду искать сегодня исключительно вашего внимания, уповая, что свойственная человечеству злоба еще не успела достичь вашего сердца и вы, конечно, не найдете самоуслаждения допиливать
меня, чем занимается весь этот прекрасный город с своим уездом и даже с своим уездным смотрителем, сосредоточивающим в своем лице половину всех добрых свойств, отпущенных нам на всю нашу местность.
Исправнику лошадиную кладь закатил и сказал, что если он завтра не поедет,
то я еду к другому телу; бабу записал умершею от апоплексического удара, а фельдшеру дал записочку к городничему, чтобы
тот с ним позанялся; эскадронному командиру сказал: «убирайтесь, ваше благородие, к черту,
я ваших мошенничеств прикрывать не намерен», и написал, что следовало; волка посоветовал исправнику казнить по полевому военному положению, а от Ольги Александровны, взволнованной каретою немца Ицки Готлибовича Абрамзона, ушел к вам чай пить.
— Это сегодня, а
то мы все вдвоем с Женни сидели, и еще чаще она одна.
Я, напротив, боюсь, что она у
меня заскучает, журнал для нее выписал. Мои-то книги, думаю, ей не по вкусу придутся.
— Бог ее знает! Говорит, читай
то, что читают сестры, а
я этого читать не могу, не нравится
мне.
— Помада! Он
того мнения, что
я все на свете знаю и все могу сделать. Вы ему не верьте, когда дело касается
меня, —
я его сердечная слабость. Позвольте
мне лучше осведомиться, в каком он положении?
— А как же! Он сюда за
мною должен заехать: ведь искусанные волком не ждут, а завтра к обеду назад и сейчас ехать с исправником. Вот вам и жизнь, и естественные, и всякие другие науки, — добавил он, глядя на Лизу. — Что и знал-то когда-нибудь, и
то все успел семь раз позабыть.
Если любите натуру, в изучении которой не можем вам ничем помочь ни
я, ни мои просвещенные друзья, сообществом которых мы здесь имеем удовольствие наслаждаться,
то вот рассмотрите-ка, что такое под черепом у Юстина Помады.
Говорю вам, это будет преинтересное занятие для вашей любознательности, далеко интереснейшее, чем
то, о котором возвещает
мне приближение вот этого проклятого колокольчика, которого, кажется, никто даже, кроме
меня, и не слышит.
— Она ведь пять лет думать будет, прежде чем скажет, — шутливо перебила Лиза, — а
я вот вам сразу отвечу, что каждый из них лучше, чем все
те, которые в эти дни приезжали к нам и с которыми
меня знакомили.
— Да
я не этого и боюсь, Петр Лукич, а как-то это все не
то, что
я себе воображала, что
я думала встретить дома.
— Нет, в том-то и дело, что
я с вами —
то совсем осмотрелась, у вас
мне так нравится, а дома все как-то так странно — и суетливо будто и мертво. Вообще странно.
— То-то, что делать? — Шалунья!
Я на тебя и не сержусь, а вон смотри-ка, чту с матерью.
—
Я, право, не знаю, — отвечала она, — кто какое значение придает
тому, что Лиза проехалась ко
мне?
—
Я не знаю, вздумалось ли бы
мне пошалить таким образом, а если бы вздумалось,
то я поехала бы.
Мне кажется, — добавила Женни, — что мой отец не придал бы этому никакого серьезного значения, и поэтому
я нимало не охуждала бы себя за шалость, которую позволила себе Лиза.
— Да боже мой, что же
я такое делаю? За какие вины
мною все недовольны? Все это за
то, что к Женни на часок проехала без спроса? — произнесла она сквозь душившие ее слезы.
— Если уж
я так глупа, maman,
то что ж со
мной делать? Буду делать глупости,
мне же и будет хуже.
— Что ж,
я говорю правду,
мне это больно;
я никогда не забуду, что сказала тебе.
Я ведь и в
ту минуту этого не чувствовала, а так сказала.
— То-то, ты не подумай, что
я хоть на минуту тебя не любила.
— То-то. Матузалевне надо было сырого мясца дать: она все еще нездорова; ее не надо кормить вареным. Дайте-ка
мне туфли и шлафор,
я попробую встать. Бока отлежала.
— Ну, однако, это уж надоело. Знайте же, что
мне все равно не только
то, что скажут обо
мне ваши знакомые, но даже и все
то, что с этой минуты станете обо
мне думать сами вы, и моя мать, и мой отец. Прощай, Женни, — добавила она и шибко взбежала по ступеням крыльца.
— Ты даже, — хорошо. Постой-ка, батюшка! Ты, вон тебе шестой десяток, да на хорошеньких-то зеваешь, а ее мужу тридцать лет! тут без греха грех. — Да грех-то еще грехом, а
то и сердечишко заговорит. От капризных-то мужей ведь умеют подбирать: тебе, мол, милая, он не годится, ну, дескать,
мне подай. Вы об этом подумали с нежной маменькой-то или нет, — а?
— То-то хорошо. Скажи на ушко Ольге Сергеевне, — прибавила, смеясь, игуменья, — что если Лизу будут обижать дома,
то я ее к себе в монастырь возьму. Не смейся, не смейся, а скажи.
Я без шуток говорю: если увижу, что вы не хотите дать ей жить сообразно ее натуре, честное слово даю, что к себе увезу.
— То-то,
я ведь не утерплю, спрошу эту мадам, где она своего мужа дела?
Я его мальчиком знала и любила.
Я не могу, видя ее, лишить себя случая дать ей давно следующую пощечину. Так лучше, батюшка, и не зови
меня.
А вот почем, друг любезный, потум, что она при тебе сапоги мои целовала, чтобы
я забраковал этого Родиона в рекрутском присутствии, когда его привезли сдавать именно за
то, что он ей совком голову проломил.
И не только тут
я видел, как она любит этого разбойника, а даже видел
я это и в
те минуты, когда она попрекала его, кляла всеми клятвами за
то, что он ее сокрушил и состарил без поры без времени, а тут же сейчас последний платок цирюльнику с шеи сбросила, чтобы
тот не шельмовал ее соколу затылок.
А
я тебе повторяю, что все это орудует любовь, да не
та любовь, что вы там сочиняете, да основываете на высоких-то нравственных качествах любимого предмета, а это наша, русская, каторжная, зазнобистая любва,
та любва, про которую эти адски-мучительные песни поются, за которую и душатся, и режутся, и не рассуждают по-вашему.
Белинский-то — хоть
я и позабывал у него многое — рассуждает ведь тут о человеке нравственно развитом, а вы, шуты, сейчас при своем развитии на человечество
тот мундир и хотите напялить, в котором оно ходить не умеет.
— Что высокий! Об нем никто не говорит, о высоком-то. А ты
мне покажи пример такой на человеке развитом, из среднего класса, из
того, что вот считают бьющеюся, живою-то жилою русского общества. Покажи человека размышляющего. Одного человека такого покажи
мне в таком положении.
«А любовь-то, в самом деле, не на уважении держится… Так на чем же? Он свою жену любит. Вздор! Он ее… жалеет. Где любить такую эгоистичную, бессердечную женщину. Он материалист, даже… черт его знает, слова не придумаешь, чтό он такое… все отрицает… Впрочем, черт бы
меня взял совсем, если
я что-нибудь понимаю… А скука-то, скука-то! Хоть бы и удавиться так в
ту же пору».
Канивцов за Софи, а
тот берется за
меня!
Это ораторствовал
тот белобрысый губернаторский адъютант: «
Я, говорит, ее еще летом видел, как она только из института ехала.
Я бы ее
то, да
я бы ее
то заставил делать» — только и слышно…
— И отлично, Помада. Бойтесь нас, а
то, в самом деле, долго ли до греха, — влюбитесь.
Я ведь, говорят, недурна, а Женни — красавица; вы же, по общему отзыву, сердечкин.
— То-то,
я думаю, чту бы это сделалось: были такие друзья, а тут вдруг и охладели.