Неточные совпадения
— Как
тебе сказать, мой друг? Ни да ни нет
тебе не отвечу. То, слышу, бранятся, жалуются друг на друга, то мирятся. Ничего не разберу. Второй год замужем, а комедий настроила столько,
что другая в двадцать лет не успеет.
— Не все, а очень многие. Лжецов больше,
чем всех дурных людей с иными пороками. Как
ты думаешь, Геша? — спросила игуменья, хлопнув дружески по руке Гловацкую.
— А
ты к
чему пристала, глядя на свет сквозь закрашенные стекла института?
— Кто ж это вам сказал,
что здесь ничего не делают? Не угодно ли присмотреться самой-то
тебе поближе. Может быть, здесь еще более работают,
чем где-нибудь. У нас каждая почти одним своим трудом живет.
Люди теперь хлеба мало вкушают, а
ты что задумала?
Знала я,
что как пристанешь к нему лаской, беспременно он
тебе сделает.
—
Что это у
тебя в той руке? — спросила игуменья.
— Я его и видеть не успела. А
ты сказала казначее, чтоб отправила Татьяне на почту,
что я приказала?
— Врешь, говорю
тебе. — К брату давно поехали дать знать,
что барышни прибыли?
— Угораздило же
тебя выдумать такую штуку; хорошо,
что тем все и кончилось, — смеясь, заметил Гловацкий.
— Зимой будешь ходить. Я
тебя научу,
что там переделать придется. Теплынь будет!
— Да разве не все равно травы,
что у
тебя,
что на сеннике?
— Ну расскажи, какие
ты знаешь травы редкие-то,
что в сене их нет?
— А так, так наливай, Женни, по другому стаканчику.
Тебе, я думаю, мой дружочек, наскучил наш разговор. Плохо мы
тебя занимаем. У нас все так,
что поспорим, то будто как и дело сделаем.
— А! видишь, я
тебе, гадкая Женька, делаю визит первая. Не говори,
что я аристократка, — ну, поцелуй меня еще, еще. Ангел
ты мой! Как я о
тебе соскучилась — сил моих не было ждать, пока
ты приедешь. У нас гостей полон дом, скука смертельная, просилась, просилась к
тебе — не пускают. Папа приехал с поля, я села в его кабриолет покататься, да вот и прикатила к
тебе.
— Ну,
что, Женни, как
тебе новые знакомые показались? — спросил Гловацкий, целуя дочернину руку.
— То-то,
что делать? — Шалунья! Я на
тебя и не сержусь, а вон смотри-ка, чту с матерью.
—
Что полно? не нравится? Вот пожалуй-ка к маменьке. Она как проснулась, так сейчас о
тебе спросить изволила: видеть
тебя желает.
— Правда, правда, — подхватил Бахарев. — Пойдут дуть да раздувать и надуют и себе всякие лихие болести, и другим беспокойство. Ох
ты, господи! господи! — произнес он, вставая и направляясь к дверям своего кабинета, —
ты ищешь только покоя, а оне знай истории разводят. И из-за
чего, за
что девочку разогорчили! — добавил он, входя в кабинет, и так хлопнул дверью,
что в зале задрожали стены.
— Ну, бог знает
что, Лиза!
Ты не выдумывай себе, пожалуйста, горя больше,
чем оно есть.
—
Что ж толковать? Больного разве нельзя навестить? Больных все навещают. Я же была у него с папой, отчего же мне теперь не пойти с
тобою?
— Нет, я не пойду, Лиза, именно с
тобою и не пойду, потому
что здоровья мы ему с собою не принесем, а
тебе уж так достанется,
что и места не найдешь.
Ах
ты боже мой! да
что ж это такое!
—
Чего ж
ты сердишься, Лиза? Я ведь не виновата,
что у меня такая натура. Я ледышка, как вы называли меня в институте, ну и
что ж мне делать,
что я такая ледышка. Может быть, это и лучше.
—
Ты взволнована и сама не знаешь,
что говоришь, на
тебя нельзя даже теперь сердиться.
— Не бил, а так вот пилил бы. Да ведь
тебе что ж это.
Тебе это ничего.
Ты будешь пешкою у мужа, и
тебе это все равно будет, — будешь очень счастлива.
— Не станем больше спорить об этом.
Ты оскорблена и срываешь на мне свое сердце. Мне
тебя так жаль,
что я и сказать не умею, но все-таки я с
тобой, для твоего удовольствия, не поссорюсь.
Тебе нынче не удастся вытянуть у меня дерзость; но вспомни, Лиза, нянину пословицу,
что ведь «и сырые дрова загораются».
—
Что ж, я говорю правду, мне это больно; я никогда не забуду,
что сказала
тебе. Я ведь и в ту минуту этого не чувствовала, а так сказала.
— То-то,
ты не подумай,
что я хоть на минуту
тебя не любила.
—
Ты забудь, забудь, — говорила она сквозь слезы, — потому
что я… сама ничего не помню,
что я делаю. Меня… так сильно… так сильно… так сильно оби… обидели. Возьми… возьми к себе, друг мой! ангел мой хранитель… сох… сохрани меня.
— Лиза,
что ж
ты не просишь?
— Боже мой!
что это, в самом деле, у
тебя, Лиза, то ночь, то луна, дружба…
тебя просто никуда взять нельзя, с
тобою засмеют, — произнесла по-французски Зинаида Егоровна.
— Это, конечно, делает
тебе честь, — говорила игуменья, обращаясь к сестре Феоктисте: — а все же так нельзя. Я просила губернатора, чтобы
тебе твое,
что следует, от свекрови истребовали и отдали.
— Пока
ты здорова, конечно, можешь и без поддержки прожить, — продолжала мать Агния, — а помилуй бог, болезни, — тогда
что?
— Да
что? Не знаю, как
тебе рассказать.
— Да полно
тебе, сестра! Я говорил,
что это нехорошо.
— Да
что тут за сцены! Велел тихо-спокойно запрячь карету, объявил рабе божией: «поезжай, мол, матушка, честью, а не поедешь, повезут поневоле», вот и вся недолга. И поедет, как увидит,
что с ней не шутки шутят, и с мужем из-за вздоров разъезжаться по пяти раз на год не станет.
Тебя же еще будет благодарить и носа с прежними штуками в отцовский дом, срамница этакая, не покажет. — А Лиза как?
Как это
ты, в самом деле, опустился, Егор,
что не умеешь
ты различить паву по перьям.
Ведь сам знаешь,
что против жару и камень треснет, а в ней — опять
тебе повторяю — наша кровь, бахаревская.
Она видела,
что у матери и сестер есть предубеждение против всех ее прежних привязанностей, и писала Гловацкой: «
Ты, Женька, не подумай,
что я
тебя разлюбила!
Ты не сердись,
что я к
тебе не езжу!
— Лиза,
что это
ты делаешь? — спрашивала Гловацкая.
— Ну, батюшка, так
что ж
ты хочешь разве, чтоб на твоем вечере скандал был?
Но все
ты любишь-то не за то,
что уважаешь.
—
Чего? да разве
ты не во всех в них влюблен? Как есть во всех. Такой уж
ты, брат, сердечкин, и я
тебя не осуждаю.
Тебе хочется любить,
ты вот распяться бы хотел за женщину, а никак это у
тебя не выходит. Никто ни твоей любви, ни твоих жертв не принимает, вот
ты и ищешь все своих идеалов. Какое тут, черт, уважение. Разве, уважая Лизу Бахареву, можно уважать Зинку, или уважая поповну, рядом с ней можно уважать Гловацкую?
— Да к
чему ж
ты их всех путаешь?
— Власть, братец мой, такую имею, и ничем
ты мне этого возбранить не можешь, потому
что рыльце у
тебя в пуху.
— И должен благодарить, потому
что эта идеальность
тебя до добра не доведет. Так вот и просидишь всю жизнь на меревском дворе, мечтая о любви и самоотвержении, которых на твое горе здесь принять-то некому.
— Ну, а я
тебе скажу,
что и он ее любит и она его любит. А теперь
ты мне скажи, дерутся они или нет?
Неточные совпадения
Анна Андреевна.
Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу
тебя уведомить, душенька,
что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие, за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к
чему же тут соленые огурцы и икра?
Аммос Федорович. Вот
тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно. Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Батюшка пришлет денежки,
чем бы их попридержать — и куды!.. пошел кутить: ездит на извозчике, каждый день
ты доставай в кеятр билет, а там через неделю, глядь — и посылает на толкучий продавать новый фрак.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак!
Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)
Что это за жаркое? Это не жаркое.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово:
что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я
тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот
тебе и сейчас! Вот
тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала,
что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает,
что он за ней волочится, а он просто
тебе делает гримасу, когда
ты отвернешься.