Неточные совпадения
—
Ты нам такого ищи, чтоб немудрый был! — говорили головотяпы новотору-вору. — На
что нам мудрого-то, ну его к ляду!
Я за то
тебя, детинушку, пожалую
Среди поля хоромами высокими,
Что двумя столбами с перекладиною...
—
Что ж это такое? фыркнул — и затылок показал! нешто мы затылков не видали! а
ты по душе с нами поговори!
ты лаской-то, лаской-то пронимай!
ты пригрозить-то пригрози, да потом и помилуй!
— Если
ты имеешь мужа и можешь доказать,
что он здешний градоначальник, то признаю! — твердо отвечал мужественный помощник градоначальника. Казенных дел стряпчий трясся всем телом и трясением этим как бы подтверждал мужество своего сослуживца.
— Ежели
ты имеешь мужа и можешь доказать,
что он здешний градоначальник, то признаем! — мужественно отвечал помощник градоначальника.
— Кто
ты? и с
чем к нам приехал? — спрашивали глуповцы у чиновника.
— А ведь корову-то, братик-сударик, у
тебя продать надо! потому, братик-сударик,
что недоимка — это святое дело!
— Нужды нет,
что он парадов не делает да с полками на нас не ходит, — говорили они, — зато мы при нем, батюшке, свет у́зрили! Теперича, вышел
ты за ворота: хошь — на месте сиди; хошь — куда хошь иди! А прежде сколько одних порядков было — и не приведи бог!
— А на
что мне
тебя… гунявого? [Гуня́вый — гнусавый, в другом значении — плешивый, неуклюжий.] — отвечала Аленка, с наглостью смотря ему в глаза, — у меня свой муж хорош.
— А ведь это поди
ты не ладно, бригадир, делаешь,
что с мужней женой уводом живешь! — говорили они ему, — да и не затем
ты сюда от начальства прислан, чтоб мы, сироты, за твою дурость напасти терпели!
— То-то! мы терпеть согласны! Мы люди привышные! А только
ты, бригадир, об этих наших словах подумай, потому не ровён час: терпим-терпим, а тоже и промеж нас глупого человека не мало найдется! Как бы
чего не сталось!
— Гунявый
ты! вот
что! — укоряли они его, — оттого
тебе, гаденку, и не отписывают! Не стоишь!
— Ведомо ли
тебе, бригадиру,
что мы здесь целым городом, сироты, помираем? — так начал он свое первое искушение.
— Это точно,
что с правдой жить хорошо, — отвечал бригадир, — только вот я какое слово
тебе молвлю: лучше бы
тебе, древнему старику, с правдой дома сидеть,
чем беду на себя накликать!
— Нет! мне с правдой дома сидеть не приходится! потому она, правда-матушка, непоседлива!
Ты глядишь: как бы в избу да на полати влезти, ан она, правда-матушка, из избы вон гонит… вот
что!
Она наступала на человека прямо, как будто говорила: а ну, посмотрим, покоришь ли
ты меня? — и всякому, конечно, делалось лестным доказать этой «прорве»,
что «покорить» ее можно.
На этот призыв выходит из толпы парень и с разбега бросается в пламя. Проходит одна томительная минута, другая. Обрушиваются балки одна за другой, трещит потолок. Наконец парень показывается среди облаков дыма; шапка и полушубок на нем затлелись, в руках ничего нет. Слышится вопль:"Матренка! Матренка! где
ты?" — потом следуют утешения, сопровождаемые предположениями,
что, вероятно, Матренка с испуга убежала на огород…
— Мы не про то говорим, чтоб
тебе с богом спорить, — настаивали глуповцы, — куда
тебе, гунявому, на́бога лезти! а
ты вот
что скажи: за чьи бесчинства мы, сироты, теперича помирать должны?
— Мало
ты нас в прошлом году истязал? Мало нас от твоей глупости да от твоих шелепов смерть приняло? — продолжали глуповцы, видя,
что бригадир винится. — Одумайся, старче! Оставь свою дурость!
Но он не без основания думал,
что натуральный исход всякой коллизии [Колли́зия — столкновение противоположных сил.] есть все-таки сечение, и это сознание подкрепляло его. В ожидании этого исхода он занимался делами и писал втихомолку устав «о нестеснении градоначальников законами». Первый и единственный параграф этого устава гласил так: «Ежели чувствуешь,
что закон полагает
тебе препятствие, то, сняв оный со стола, положи под себя. И тогда все сие, сделавшись невидимым, много
тебя в действии облегчит».
— Ну, это, брат, дудки! После этого каждый поросенок будет
тебе в глаза лгать,
что он не поросенок, а только поросячьими духами прыскается!
— Я — твое внутреннее слово! я послана объявить
тебе свет Фавора, [Фаво́р — по евангельскому преданию, священная гора.] которого
ты ищешь, сам того не зная! — продолжала между тем незнакомка, — но не спрашивай, кто меня послал, потому
что я и сама объявить о сем не умею!
— Прими руки! — кротко сказала она, — не осязанием, но мыслью
ты должен прикасаться ко мне, чтобы выслушать то,
что я должна
тебе открыть!
— Плохо
ты, верно, читал! — дерзко кричали они градоначальнику и подняли такой гвалт,
что Грустилов испугался и рассудил,
что благоразумие повелевает уступить требованиям общественного мнения.
Ну, он это взглянул на меня этак сыскоса:"
Ты, говорит, колченогий (а у меня, ваше высокородие, точно
что под Очаковом ногу унесло), в полиции, видно, служишь?" — взял шапку и вышел из кабака вон.
— И так это меня обидело, — продолжала она, всхлипывая, — уж и не знаю как!"За
что же, мол,
ты бога-то обидел?" — говорю я ему. А он не то чтобы
что, плюнул мне прямо в глаза:"Утрись, говорит, может, будешь видеть", — и был таков.
— Мнишь
ты всех людей добродетельными сделать, а про то позабыл,
что добродетель не от себя, а от бога, и от бога же всякому человеку пристойное место указано.
— Ежели есть на свете клеветники, тати, [Тать — вор.] злодеи и душегубцы (о
чем и в указах неотступно публикуется), — продолжал градоначальник, — то с
чего же
тебе, Ионке, на ум взбрело, чтоб им не быть? и кто
тебе такую власть дал, чтобы всех сих людей от природных их званий отставить и зауряд с добродетельными людьми в некоторое смеха достойное место,
тобою «раем» продерзостно именуемое, включить?
Неточные совпадения
Анна Андреевна.
Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу
тебя уведомить, душенька,
что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие, за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к
чему же тут соленые огурцы и икра?
Аммос Федорович. Вот
тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно. Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Батюшка пришлет денежки,
чем бы их попридержать — и куды!.. пошел кутить: ездит на извозчике, каждый день
ты доставай в кеятр билет, а там через неделю, глядь — и посылает на толкучий продавать новый фрак.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак!
Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)
Что это за жаркое? Это не жаркое.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово:
что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я
тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот
тебе и сейчас! Вот
тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала,
что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает,
что он за ней волочится, а он просто
тебе делает гримасу, когда
ты отвернешься.