Неточные совпадения
— Да ведь как всегда:
не разбудишь ее. Побуди поди, красавица
моя, — добавила старуха, размещая по тарантасу подушки и узелки с узелочками.
— Да, шесть лет, друзья
мои. Много воды утекло в это время. Твоя прелестная мать умерла, Геша; Зина замуж вышла; все постарели и
не поумнели.
— Как тебе сказать,
мой друг? Ни да ни нет тебе
не отвечу. То, слышу, бранятся, жалуются друг на друга, то мирятся. Ничего
не разберу. Второй год замужем, а комедий настроила столько, что другая в двадцать лет
не успеет.
— Взбалмошна,
мой друг, а
не вспыльчива. Вспыльчивость в доброй, мягкой женщине еще небольшое зло, а в ней блажь какая-то сидит.
— В
мои годы, друг
мой, люди
не меняются, а если меняются, так очень дурно делают.
Да,
мой друг Геша, — добавила игуменья со вздохом и значительно приподняв свои прямые брови: — тебе
не нужно далеко искать образцов!
— Что мне,
мой друг, нападать-то! Она мне
не враг, а своя, родная. Мне вовсе
не приятно, как о ней пустые-то языки благовестят.
— Да как же! Вы оправдываете, как сейчас сказали, в иных случаях деспотизм; а четверть часа тому назад заметили, что муж
моей сестры
не умеет держать ее в руках.
— Нет, обиды чтоб так
не было, а все, разумеется, за веру
мою да за бедность сердились, все мужа, бывало, урекают, что взял неровню; ну, а мне мужа жаль, я, бывало, и заплачу. Вот из чего было, все из
моей дурости. — Жарко каково! — проговорила Феоктиста, откинув с плеча креповое покрывало.
— Очень жаль! Ах, как жаль. И где он, где его тело-то понесли быстрые воды весенние. Молюсь я, молюсь за него, а все
не смолить мне
моего греха.
«Что ж, — размышлял сам с собою Помада. — Стоит ведь вытерпеть только. Ведь
не может же быть, чтоб на
мою долю таки-так уж никакой радости, никакого счастья. Отчего?.. Жизнь, люди, встречи, ведь разные встречи бывают!.. Случай какой-нибудь неожиданный… ведь бывают же всякие случаи…»
— Какое
мое приказание? Такого приказания
не было.
— Нет, друг ты
мой,
не вздор это,
не вздор.
— Конечно, конечно,
не все, только я так говорю… Знаешь, — старческая слабость: все как ты ни гонись, а всё старые-то симпатии, как старые ноги, сзади волокутся. Впрочем, я
не спорщик. Вот
моя молодая команда, так те горячо заварены, а впрочем, ладим, и отлично ладим.
— Она и старым, друг
мой,
не дает спуску: брюзжит немножко, а женщина весьма добрая, весьма добрая.
— А теперь вон еще новая школа заходит, и, попомните
мое слово, что скоро она скажет и вам, Алексей Павлович, и вам, Николай Степанович, да даже, чего доброго, и доктору, что все вы люди отсталые, для дела
не годитесь.
— Да вот вам, что значит школа-то, и
не годитесь, и пронесут имя ваше яко зло, несмотря на то, что директор нынче все настаивает, чтоб я почаще навертывался на ваши уроки. И будет это скоро, гораздо прежде, чем вы до
моих лет доживете. В наше-то время отца
моего учили, что от трудов праведных
не наживешь палат каменных, и мне то же твердили, да и
мой сын видел, как я
не мог отказываться от головки купеческого сахарцу; а нынче все это двинулось, пошло, и школа будет сменять школу. Так, Николай Степанович?
— А например, исправник двести раков съел и говорит: «
не могу завтра на вскрытие ехать»; фельдшер в больнице бабу уморил ни за што ни про што; двух рекрут на наш счет вернули; с эскадронным командиром разбранился; в Хилкове бешеный волк человек пятнадцать на лугу искусал, а тут немец Абрамзон с женою мимо
моих окон проехал, — беда да и только.
Не сидите с
моим другом, Зарницыным, он затмит ваш девственный ум своей туманной экономией счастья;
не слушайте
моего друга Вязмитинова, который погубит ваше светлое мышление гегелианскою ересью;
не слушайте меня, преподлейшего в сношениях с зверями, которые станут называть себя перед вами разными кличками греко-российского календаря; даже отца вашего, которому отпущена половина всех добрых качеств нашей проклятой Гоморры, и его
не слушайте.
— Без водки, — чего ж было
не договаривать! Я точно, Евгения Петровна, люблю закусывать и счел бы позором скрыть от вас этот маленький порок из обширной коллекции
моих пороков.
— А! видишь, я тебе, гадкая Женька, делаю визит первая.
Не говори, что я аристократка, — ну, поцелуй меня еще, еще. Ангел ты
мой! Как я о тебе соскучилась — сил
моих не было ждать, пока ты приедешь. У нас гостей полон дом, скука смертельная, просилась, просилась к тебе —
не пускают. Папа приехал с поля, я села в его кабриолет покататься, да вот и прикатила к тебе.
—
Мой гость, собственно ко мне, а
не к вам.
— Это сегодня, а то мы все вдвоем с Женни сидели, и еще чаще она одна. Я, напротив, боюсь, что она у меня заскучает, журнал для нее выписал. Мои-то книги, думаю, ей
не по вкусу придутся.
— Да, — хорошо, как можно будет, а
не пустят, так буду сидеть. — Ах, боже
мой! — сказала она, быстро вставая со стула, — я и забыла, что мне пора ехать.
Если любите натуру, в изучении которой
не можем вам ничем помочь ни я, ни
мои просвещенные друзья, сообществом которых мы здесь имеем удовольствие наслаждаться, то вот рассмотрите-ка, что такое под черепом у Юстина Помады.
—
Не бойтесь. Нынче больше бы забранили, а завтра поедете на
моей лошади с Женичкой, и все благополучно обойдется.
— Это вы, дитя
мое,
не осмотрелись с нами и больше ничего.
— Полноте сочинять, друг
мой! — Как в родной семье
не привыкнуть.
— Ах, мать
моя!
не хвалить ли прикажешь?
— Я
не знаю, вздумалось ли бы мне пошалить таким образом, а если бы вздумалось, то я поехала бы. Мне кажется, — добавила Женни, — что
мой отец
не придал бы этому никакого серьезного значения, и поэтому я нимало
не охуждала бы себя за шалость, которую позволила себе Лиза.
— Ах, уйди, матушка, уйди бога ради! — нервно вскрикнула Ольга Сергеевна. —
Не распускай при мне этой своей философии. Ты очень умна, просвещенна, образованна, и я
не могу с тобой говорить. Я глупа, а
не ты, но у меня есть еще другие дети, для которых нужна
моя жизнь. Уйди, прошу тебя.
— Что ж это, по-твоему, — ничего? Можно, по-твоему, жить при таких сценах? А это первое время; первый месяц, первый месяц дома после шестилетней разлуки! Боже
мой! Боже
мой! — воскликнула Лиза и,
не удержав слез, горько заплакала.
— Ты забудь, забудь, — говорила она сквозь слезы, — потому что я… сама ничего
не помню, что я делаю. Меня… так сильно… так сильно… так сильно оби… обидели. Возьми… возьми к себе, друг
мой! ангел
мой хранитель… сох… сохрани меня.
—
Не могу выдерживать. Я и за обедом едва могла промолчать на все эти задиранья. Господи! укроти ты
мое сердце! — сказала Лиза, выйдя из-за чая.
— Ну, однако, это уж надоело. Знайте же, что мне все равно
не только то, что скажут обо мне ваши знакомые, но даже и все то, что с этой минуты станете обо мне думать сами вы, и
моя мать, и
мой отец. Прощай, Женни, — добавила она и шибко взбежала по ступеням крыльца.
— Это гадко, а
не просто нехорошо. Парень слоняется из дома в дом по барынькам да сударынькам, везде ему рады. Да и отчего ж нет? Человек молодой, недурен, говорить
не дурак, — а дома пустые комнаты да женины капризы помнятся; эй, глядите, друзья, попомните
мое слово: будет у вас эта милая Зиночка ни девушка, ни вдова, ни замужняя жена.
— Ну, и так до сих пор: кроме «да» да «нет», никто от нее ни одного слова
не слышал. Я уж было и покричал намедни, — ничего, и глазом
не моргнула. Ну, а потом мне жалко ее стало, приласкал, и она ласково меня поцеловала. — Теперь вот перед отъездом
моим пришла в кабинет сама (чтобы
не забыть еще, право), просила ей хоть какой-нибудь журнал выписать.
Я вон век свой до самого монастыря француженкой росла, а нынче, батюшка
мой, с мужиком мужичка, с купцом купчиха, а с барином и барыней еще быть
не разучилась.
— Власть, братец
мой, такую имею, и ничем ты мне этого возбранить
не можешь, потому что рыльце у тебя в пуху.
— Нет,
не таков. Ты еще осенью был человеком, подававшим надежды проснуться, а теперь, как Бахаревы уехали, ты совсем — шут тебя знает, на что ты похож — бестолков совсем, милый
мой, становишься. Я думал, что Лизавета Егоровна тебя повернет своей живостью, а ты, верно, только и способен миндальничать.
Это ты ведь тоже, чай, знаешь
не меньше
моего.
— Батюшка
мой! — говорил доктор, взойдя в жилище конторщика, который уже восстал от сна и ожидал разгадки странного появления барышни, — сделайте-ка вы милость, заложите поскорее лошадку да слетайте в город за дочкою Петра Лукича. Я вот ей пару строчек у вас черкну. Да выходите-то, батюшка, сейчас: нам нужно у вас барышню поместить. Вы ведь
не осердитесь?
Кроме того, иногда самым неожиданным образом заходили такие жаркие и такие бесконечные споры, что Петр Лукич прекращал их, поднимаясь со свечою в руке и провозглашая: «любезные
мои гости! жалея ваше бесценное для вас здоровье, никак
не смею вас более удерживать», — и все расходились.
— Пойду к Меревой.
Мое место у больных, а
не у здоровых, — произнес он с комическою важностью на лице и в голосе.
Я совершенно холодно отвечала, что лакейские обязанности, по
моему мнению, никому
не могут доставить особенной чести.
— Оправься, — скомандовал доктор. —
Не о чем ином идет речь, как о твоей боязни пред Лизаветой Егоровной и Евгенией Петровной. Проболтался, сердце
мое, — прости.
«Лиза чту! — размышляла Женни, заправив соус и снова сев под своим окошком, — Лизе все бы это ни на что
не годилось, и ничто ее
не остановило бы. Она только напрасно думала когда-то, что
моя жизнь на что-нибудь ей пригодилась бы».
Я
не виноват, что происшествие, которое какой-нибудь Сарду из своего мозга
не выколупал бы, на
моих глазах разыгралось.
— Это ужасно! — проговорил, наконец, Гловацкий. — Ужасный рассказ ваш, доктор! Чтобы переменить впечатление,
не запить ли его водочкой? Женичка, распорядись,
мой друг!
— Да какие ж выводы, Лизавета Егоровна? Если б я изобрел мазь для ращения волос, — употребляю слово мазь для того, чтобы
не изобресть помаду при Помаде, — то я был бы богаче Ротшильда; а если бы я знал, как людям выйти из ужасных положений бескровной драмы,
мое имя поставили бы на челе человечества.