Неточные совпадения
— Все не то, все попадается портфель… Вот, кажется, и спички… Нет!.. Однако же
какая глупость…
с кем это я говорю и дрожу… Где же спички?.. У сестры все так в порядке и нет спичек… Что?..
С какой стати я сказал: «у сестры…» Да, это правда, я у сестры, и на столе нет спичек… Это оттого, что они, верно, у кровати.
Хотите быть командирами, силой, а брезгливы,
как староверческая игуменья: из одной чашки
с мирянином воды пить не
станете!
На самом же деле Горданов уже немножко зло выразился о писании своего приятеля:
статьи его
с многосоставными заглавиями имели свои достоинства. Сам редактор, которому Висленев поставлял эти свои произведения, смотрел на них,
как на кунштюки, но принимал их и печатал, находя, что они годятся.
Видясь
с нею после этого в течение нескольких дней в № 7 квартиры Кишенского, где была семейная половина этого почтенного джентльмена, Горданов убедился, что он сдает Висленева в такие ежовые рукавицы, что даже после того ему самому, Горданову,
становилось знакомым чувство, близкое к состраданию, когда он смотрел на бодрого и не знавшего устали Висленева, который корпел над неустанною работой по разрушению «василетемновского направления», тогда
как его самого уже затемнили и перетемнили.
Живешь ты
с женой в одном доме, ты законный, в церкви венчанный муж, и
стало быть и законный отец, и все требования от тебя на содержание семейства и на похороны вполне правильны, и суд рассудит тебя точно так же,
как я тебя рассудил.
— Полно тебе, пожалуйста, людей смешить, — сказал он приятелю, —
какие такие у нас разводы, и
с чем ты
станешь добиваться развода, и на
каких основаниях? Только один скандал и больше ничего.
— Господа! — сказал он им, — то, что со мною сделалось, превыше всякого описания, но я не дурак, и знаю, что
с воза упало, то пропало. Ни один миллионер не махал так равнодушно рукой на свою потерю,
как махнул я на свое разорение, но прошу вас, помогите мне, сделайте милость,
стать опять на ноги. Я сделал инвентарь моему имуществу — все вздор!
Он не самообольщался: он знал свое положение прекрасно и понимал, что его, сильного и умом и волей Горданова, каждую минуту скаредная тварь вроде Кишенского может потянуть
как воробья, привязанного за ногу, и он ревниво спешил оборвать этот силок во что бы то ни
стало, хоть бы пришлось содрать мясо
с костей и вывернуть суставы.
— Никогда я
с этим не соглашусь, — отвечала Форова, — никогда не
стану так думать, я не
стану так жить, чтобы молчать, видючи,
как моих родных… близких людей мутят, путают. Нет, никогда этого не будет; я не перестану говорить, я не замолчу; не
стану по-вашему хитрить, лукавить и отмалчиваться.
Форова подошла и
стала молча за плечом хозяйки. Подозеров сидел на земляной насыпи погреба и, держа в левой руке своей худую и бледную ручку глухонемой Веры, правою быстро говорил
с ней глухонемою азбукой. Он спрашивал Веру,
как она живет и что делала в то время,
как они не видались.
Едва Висленев
стал, по легкомысленности своей, забывать о своем оброчном положении и о других своих петербургских обязательствах,
как его ударила новая волна: гордановский портфель, который Висленев не мог представить своему другу иначе
как с известным нам надрезом.
Тут далее мой приятель не слышал ничего, кроме слитного гула, потому что внимание его отвлек очень странный предмет: сначала в отпертой передней послышался легкий шорох и мягкая неровная поступь, а затем в темной двери передней заколебалась и
стала фигура ясная, определенная во всех чертах; лицо веселое и доброе
с оттенком легкой грусти, в плаще из бархата, забывшего свой цвет, в широких шелковых панталонах, в огромных сапогах
с раструбами из полинявшей желтой кожи и
с широчайшею шляпою
с пером, которое было изломано в стебле и, шевелясь,
как будто перемигивало
с бедностью, глядевшей из всех прорех одежды и из самых глаз незнакомца.
Ее начинают просить, да ведь
как просить: отец
с матерью и со всею мелкотой на колени пред нею
становятся.
— Нимало, нимало! Это теперь именно только и
становится интересно, и я хочу знать,
как этот буфон уживется
с женой? — отвечала Бодростина.
— «Р-р-р-р-р!» — говорит, — да ногой и мотнул, а дьякон его
как хватит за ногу, да до кости прокусил, и
стало опять его нужно лечить от дьяконова укушения. Тут-то Рупышев
с Летушкой и объяснился. Она его выслушала спокойно и говорит: «Не ожидала, чтобы вы это сделали».
— Что это такое было у вас
с Подозеровым? — спросила у Горданова Глафира,
став пред ним,
как только вышел за двери Висленев.
Подозеров промолчал. Лариса
становилась ему почти противна; а она, уладив свою судьбу
с Подозеровым, впала в новую суету и вовсе не замечала чувства,
какое внушила своему будущему мужу…
Майор дал ямщику полтину и покатил далее
с Катериной Астафьевной и
с Драдедамом, которого оба они
стали с той поры любить и холить,
как за достоинство этой доброй и умной собаки, так и за то, что она была для них воспоминанием такого оригинального и теплого прощанья
с простосердечными друзьями.
Она понимала, что
как ни очаровался ею Бодростин и
как заботливо ни
станет она охранять это очарование, старик все-таки не поставит ради ее на карту все свое положение, и недалеко время, когда серым лошадям
станет нечего есть и нечем будет платить за роскошный ложемент, и не на что
станет жить бедному скрипачу, изгнанному из квартиры княгини и удостоивавшемуся от нее ласки и утешения в уютных двух комнатках, нанятых им отдельно vis-а-vis [напротив {франц.).]
с квартирой Казимиры.
Кишенский, которого она презирала и
с которым давно не хотела иметь никаких сношений, зная всю неприязнь к нему Глафиры, решился писать ей об обстоятельствах важных и притом таких, которые он, при всей своей зоркости, почитал совершенно неизвестными Бодростиной, меж тем
как они были ей известны, но только частями, и
становились тем интереснее при разъяснении их
с новой точки зрения.
Не только печатать, а даже и дружески предупреждать
стало бесполезно, и я прекрасно это чувствую сию минуту, дописывая вам настоящие строки, но верьте мне, что я вам говорю правду, верьте… верьте хоть ради того, черт возьми, что стоя этак на ножах друг
с другом,
как стали у нас друг
с другом все в России, приходится верить, что без доверия жить нельзя, что… одним словом, надоверить».
— Ваша роль, — добавила она, поднимаясь
с дивана и
становясь пред Висленевым, — ваша роль, пока мы здесь и пока наши отношения не могут быть иными
как они есть, вполне зависит от вас. Назвать вас тем, чем вы названы, я была вынуждена условиями моего и вашего положения, и от вас зависит все это даже и здесь сделать или очень для вас тяжелым,
как это было до сей минуты, или же… эта фиктивная разница может вовсе исчезнуть.
Как вы хотите?
— Нет-с, нет-с; я слуга ваш покорный, чтоб я
стал на это полагаться. Знаю я-с,
как там в Петербурге на это смотрят. Гм!.. Покорно вас благодарю!.. Нет; там нашему брату мужчине пощады не ждать: там этот женский вопрос и все эти разные служебные якобинцы и разные пунцовые филантропы… Куда там
с ними мужчине!.. Они сейчас все повернут в интересах женского вопроса и… мое почтение, мужа поминай
как звали.
Она вышла сама и, полагая, что Жозеф снова удрал куда-нибудь за угол, чтобы снять
с себя бороду и усы,
стала всходить по освещенной лестнице, приготовляясь, в
каком тоне встретить мужа, Павла Николаевича и Ропшина, если они дома.
В эту-то семью постучалась Глафира
с целию помириться
с давно не виденным братом; познакомиться
с его женой, о которой она имела довольно смутное понятие, и заставить Грегуара старшего тряхнуть его связями в пользу предпринятого ею плана положить к своим ногам Михаила Андреевича Бодростина и
стать над ним во всеоружии силы,
какую она теперь должна получить над ним,
как женщина достойного почтения образа жизни, над мужем безнравственным, мотом и аферистом, запутанным в скандальную историю
с проходимкой, угрожающею ему уголовным судом за похищение ребенка.
«Черт возьми, не может же быть, чтобы старик Синтянин так ошибался! А между тем, если она его любит и за него невестится, то
с какой стати ей его выдавать и даже путать? Нет; тут что-то не чисто, и я их на этом барине накрою», — решил генерал и подавил электрическую пуговку в своем столе.
— Да-с,
как раз столько, и в эти-то годы попасть в такое дело и слушать,
как при всех будут вылетать такие слова, к
каким прибегают эти ваши хваленые адвокаты: «связь», «волокитство в такие годы», и всякие сему подобные дрязги, и все это наружу, обо всем этом при тысяче ушей
станут рассказывать, и потом я должен приводить всякие мелочи, а газеты их распечатают…
—
Как бы там ни было, но он был в таком состоянии, в
каком нельзя бросить человека, которого мы когда-нибудь знали, и я взяла его
с собою, потому что отправить его назад не было возможности. Живучи в Париже, я старалась, сколько могла, его рассеять, и признаюсь, много рассчитывала на это рассеяние, но ему ничто не помогло, и только, мне кажется, он
стал еще хуже.
— Да, немножко того, но, однако, дело свое сделал. Нет, я, черт тебя возьми,
с тобой больше пьяным быть не хочу.
С тобой не дай бог на одной дороге встречаться, ишь ты, каналья,
какой стал решительный…
Картины
с композицией, более обширною, при которой уже невозможна такая отделка подробностей, к
какой мы привыкли, многим
стали казаться оскорблением искусства, а между тем развивающаяся общественная жизнь новейшей поры, со всею ее правдой и ложью, мимо воли романиста, начала ставить его в необходимость отказаться от выделки чешуек селедки и отражения окна в глазу человека.
Дело поглощало все его время, так что он, возвращаясь к ночи домой, падал и засыпал
как убитый и, приехав к жене после двух недель такой жизни, был неузнаваем: лицо его обветрело, поступь
стала тверже, голос решительнее и спокойнее, что, очевидно, было в прямом соотношении
с состоянием нервов.
— Я!..
С какой же
стати? Она мне вверила свою свободу, я верю ей. Кто обманет, тот будет жалок.
—
Стало быть, вот ты
какая новейшая женщина; добрая жена радовалась бы, что ее муж не
с какими-нибудь вертопрашными женщинами знаком, а дружит
с женщиной честнейшею и прекрасною,
с такою женщиной, у которой не было, да и нет и не может быть супирантов, а тебе это-то и скверно. Дура ты, сударыня!
Глядя на этого Подозерова,
с каким он достоинством встретил нанесенное ему оскорбление, и
как гордо, спокойно и высоко
стал над ним, я понял, что идеал есть величайшая сила, что искренний идеалист непобедим и что я всю жизнь мою заблуждался и говорил вздор, ибо я сам есмь пламеннейший идеалист, скрывавшийся под чужою кличкой.
— Ты говоришь нестерпимый вздор, Жозеф,
с какой стати он мне подарит твой долг?
Укорять или порицать людей за нежелание перемениться и исправиться
стало любимою темой Глафиры
с тех пор,
как она сама решилась считать себя и изменившеюся, и исправившеюся, благо ей это было так легко и так доступно.
— Здесь?..
С какой же
стати?
Не успели они таким образом обойти деревню из двора во двор,
как уж на том конце,
с которого они начали, закурилася не в урочный час лохматая, низкая кровля, а через час все большое село,
как кит на море, дохнуло: сизый дым взмыл кверху
как покаянный вздох о греховном ропоте, которым в горе своем согрешил народ, и, разостлавшись облаком, пошел по поднебесью; из щелей и из окон пополз на простор густой потный пар, и из темных дверей то одной, то другой избы
стали выскакивать докрасна взогретые мужики.
— Дело нечисто, тут что-то сделано, — загудел народ и, посбросав последнее платье
с плеч, мужики так отчаянно заработали, что на плечах у них задымились рубахи; в воздухе
стал потный пар, лица раскраснелись,
как репы; набожные восклицания и дикая ругань перемешивались в один нестройный гул, но проку все нет; дерево не дает огня.
Не умолк этот рассказчик,
как другой
стал сказывать, куда кони пропадают, сваливая все это на вину живущей где-то на турецкой земле белой кобылицы
с золотою гривой, которую если только конь заслышит,
как она по ночам ржет, то уж непременно уйдет к ней, хоть его за семью замками на цепях держи.
С тех пор
как Бодростин, после одной поездки в Петербург, привез оттуда жену, Глафиру Васильевну, Сид
стал прибавлять: «Переживу; со Иезавелью-Иродиадой переживу, и увижу,
как псы ее кровь полижут».
Какой-то весельчак пошутил, что тогда и подушного платить не нужно, но другой молодой парень, вслушиваясь в эти слова, зашатался на месте, и вдруг, ни
с того, ни
с сего,
стал наседать на колени.
— Этого только недоставало! — прошептал, холодея, Горданов, и, хватая себя за голову, он упал совсем одетый в постель и уткнул голову в подушки, зарыдав впервые
с тех пор,
как стал себя помнить.
Он тоже был благ; но
с тех пор,
как я…
стал всех мучить…