Неточные совпадения
— Скажи мне, что он
делает, мой
друг? — прошептала мать.
Добрые и искренние чувства в молодой генеральше не допускались, хотя лично она никому никакого зла не
сделала и с первых же дней своего брака не только со вниманием, но и с любовью занималась своею глухонемою падчерицей — дочерью умершей Флоры; но это ей не вменялось в заслугу, точно всякая
другая на ее месте
сделала бы несравненно больше.
— Если тебе, милый
друг, не противно,
сделай милость, поцелуемся.
Страдая, ты, казалось, не страдал,
Ты брал удары и дары судьбы,
Благодаря за то и за
другое,
И ты благословен!..
Дай мужа мне, которого бы страсть
Не
делала рабом, и я укрою
Его души моей в святейших недрах,
Как я укрыл тебя.
Эта «сила нервов» поражала и занимала скорбную головой девицу, и она проводила время в упражнениях над своею нервною системой, не замечая, что
делали в это время
другие, следуя гордановской теории; и вдруг пред ней открылась ужасная картина неслыханнейших злодеяний.
И на все это спокойный рассказ, что Данка нашла себе избранника где-то совсем на стороне, какого-то Степана Александровича Головцына, которого встретила раз у литератора-ростовщика Тихона Ларионовича, прошлась с ним до своей квартиры,
другой раз зашла к нему, увидала, что он тучен и изобилен, и хотя не литератор, а просто ростовщик, однако гораздо более положительный и солидный, чем Тихон Ларионович, и Данка обвенчалась, никем незримая, законным браком с Головцыным, которого пленила своими белыми плечами и уменьем
делать фрикадельки из вчерашнего мяса.
— Да; а
другую такую же половину оставила брату просвистывать с француженками у Борелей да у Дононов и, конечно,
сделала это очень глупо.
Так тоже наши мужичонки из навоза селитру
делают, деготь садят, липу дерут, и все это им выгодно, потому что все это дело мужичье, а настоящий аферист из
другого круга за это не берется, а возьмется, так провалится.
Он знал, что верны одни лишь прямые ходы и что их только можно повторять, а все фокусное действует только до тех пор, пока оно не разоблачено, и этот демон шептал Павлу Николаевичу, что тут ничто не может длиться долго, что весь фейерверк скоро вспыхнет и зачадит, а потому надо быстро
сделать ловкий курбет, пока еще держатся остатки старых привычек к кучности и «свежие раны» дают тень, за которою можно пред одними передернуть карты, а
другим зажать рот.
Они проверили все свои книги и счеты; вычислили барыши, расчислили их по сумме оборотных капиталов того и
другого, и
сделали вывод, по которому на долю Павла Николаевича теперь падало тридцать две тысячи чистогана.
Кишенский пометил это сообщение «к сведению»,
сделал из него выметочку себе в записную книжку и, перейдя в
другую редакцию, помещавшуюся уже не в казенном доме, начертал: «Деятель на все руки».
— За это, матушка игуменья, достается, — сказал он, — а мы так
сделаем… Он взял перо и написал на поле: «Правда ли, что некто деятель васильетемновского направления, г. По-зеров (отчего бы не Позоров), будучи в доме неких гг. Вис-вых, под видом ухаживания за сестрой домохозяина, распорол неосторожно чужой портфель с деньгами, отданными г. В. на сохранение
другом его г. Го-вым?»
— Ну, и что же с этим
делать? Ты, Катя, чудиха, право: ведь она девушка, уж это такой народ неблагодарный: как их ни люби, а придет пора, они не поцеремонятся и отшатнутся, но потом и опять вспомнят
друзей.
— Черт его знает, кто это мог
сделать? — продолжал, оправдываясь, Висленев. — Мне кажется, я утром видел платье в саду… Не сестрино, а чье-то
другое, зеленое платье. Портфель лежал на столе у самого окна, и я производил дознание…
— Вы не употребите же против меня силы, да и это теперь было бы бесполезно, вы видите, конверт сгорел. Берите скорее точно такой
другой и
делайте на нем ту же надпись. Они должны быть похожи как две капли воды.
После этого Летушка ни самого Рупышева не приняла, ни одного его письма не распечатала и вскоре же, при содействии Поталеева, уехала к своим в Москву. А в Москве все та же нужда, да нужда, и все только и живы, что поталеевскими подаяниями. Поталеев ездит, останавливается и благодетельствует. Проходит год,
другой, Лета все вдовеет. Вот Поталеев ей и
делает вновь предложение. Лета только усмехнулась. А Поталеев и говорит...
— Да, конечно, вы должны
делать все, что я хочу! Иначе за что же, за что я могу вам позволять надеяться на какое-нибудь мое внимание? Ну сами скажите: за что? что такое вы могли бы мне дать, чего сторицей не дал бы мне всякий
другой? Вы сказали: «каприз». Так знайте, что и то, что я с вами здесь говорю, тоже каприз, и его сейчас не будет.
Ларисе еще представлялась полная возможность тихо разбудить тетку, но она этого не
сделала. Мысль эта отошла на второй план, а на первом явилась
другая. Лара спешною рукой накинула на себя пеньюар и, зайдя стороной к косяку окна, за которым метался Горданов, тихо ослабила шнурок, удерживавший занавеску.
«Призвав Всемогущего Бога, которому верую и суда которого несомненно ожидаю, я, Александра Синтянина, рожденная Гриневич, пожелала и решилась собственноручно написать нижеследующую мою исповедь.
Делаю это с тою целию, чтобы бумага эта была вскрыта, когда не будет на свете меня и
других лиц, которых я должна коснуться в этих строках: пусть эти строки мои представят мои дела в истинном их свете, а не в том, в каком их толковали все знавшие меня при жизни.
Катерина Астафьевна бросалась то на огород, то за ворота, крича: «Ах, господи, ах, Николай угодник, что
делать?» Синтянина же, решив взять ни на что несмотря больного к себе, побежала в кухню искать слугу Подозерова, а когда обе эти женщины снова столкнулись
друг с
другом, вбегая на крыльцо, вопрос уже был решен без всякого их участия.
Во все это время уста его что-то шептали, иногда довольно слышно, а руки
делали вздрагивающие движения, меж тем как сам он приближался по диагонали к Бодростиной и вдруг, внезапно остановясь возле ее кресла, тихо и как будто небрежно взял с ее колен письмо Кишенского и хотел его пробежать, но Глафира, не прекращая чтения
другого письма, молча взяла из рук Висленева похищенный им листок и положила его к себе в карман.
Подойдя к двери, она на минуту остановилась и, прежде чем взяться за ручку, насупила брови и еще раз продумала: хорошо ли она это
делает? Но, вероятно, по ее расчетам выходило хорошо, потому что она сказала в успокоение себе: «Вздор! все они здесь на ножах, и в ложке воды готовы потопить
друг друга. Кураж, Глафира, кураж, и хотя вы, Павел Николаевич, загарантировались, но на всякого мудреца бывает довольно простоты!» — и с этим она смелою рукой пожала белую пуговку звонка.
Бодростина поняла, что она
сделала неловкость. К тому же она ясно видела, что генерал принимает ее не с аттенцией, на какую она имела бы, кажется, право по своему положению. Это нехорошо действовало на Глафиру, и она, оставив свое намерение выспросить о Горданове, прямо перешла к
другому.
— Ну, вот видите ли: я веду серьезный разговор, а вы называете мои слова то дерзостями, то комплиментами, тогда как я не говорю ни того, ни
другого, а просто проповедую вам великую вселенскую правду, которая заключается в том, что когда красивая женщина не хочет
сделать своей красоты источником привязанности избранного человека, а расплывается в неведомо каких соображениях, то она не любит ни этого человека, ни самое себя, то есть она, попросту говоря, дура.
— И именно не так: ох, я вижу, вижу, что тебя что-то
другое делает таким неуязвимым и спокойным.
— Лара, дело не в прощении: я вам простил и отпустил все, но дело и не в характере вашем, а в том, что у нас с вами нет того, что может
сделать жизнь приятною и плодотворною: мы можем только портить ее один
другому и действовать
друг на
друга огрубляющим образом, а не совершенствующим.
Глафира была так умна, что, очутясь наедине с Синтяниной, сейчас же сбавила с себя значительную долю духовной строгости и заговорила о Ларисе с величайшим участием, не упустив, однако, сказать, что Лара «очень милое, но, по ее мнению, совершенно погибшее создание, которое,
сделавши ложный шаг, не находит в себе сил остановиться и выйти на
другую дорогу».
Бодростина казалась несколько утомленною, что было и не диво для такого положения, в котором находились дела; однако же она
делала над собою усилия и в своей любезности дошла до того, что, усаживая Синтянину, сама подвинула ей под ноги скамейку. Но предательский левый глаз Глафиры не хотел гармонировать с мягкостью выражения
другого своего товарища и вертелся, и юлил, и шпилил собеседницу, стараясь проникать сокровеннейшие углы ее души.
— Я понимаю, что ты не можешь и не должна
сделать тур, какой
делали героини тех романов, но если твой муж позовет тебя как добрый, любящий человек, как христианин простит тебя и примет не как жену, а как несчастного
друга…
— Il m'est venu encore une idée, [Мне пришла
другая идея (франц.).] — сказал он, — можно, конечно, арестовать зачинщиков поодиночке в их домах, но тут возможны всякие случайности.
Сделаем иначе, нам бояться нечего, у наших солдат ружья заряжены и у казаков есть пики. Ведь это же сила! Чего же бояться? Мы прикажем собрать сходку и… в куче виднее, в куче сейчас будут видны говоруны и зачинщики…
— Еше бы! — говорил он, — Бодростин сам по себе был человек, может быть, и не злой, я этого не отрицаю; он даже
делал и мне, и
другим кое-какие одолжения, но мы на это не смотрим, тут нельзя руководиться личными чувствами.
— Ну, что
делать: жили, жили вместе, пора, видно, начать невдалеке один за
другим и умирать, — произнес генерал и, поглаживая себе поясницу, точно начал высматривать, где бы, по расположению комнаты, удобнее было поставить очередной стол для его тела.