Неточные совпадения
Сначала ее
руки искал генерал Синтянин, если не очень важное, то очень влиятельное лицо
в районе губернии, вдовец, с небольшим пятидесяти лет, имеющий хорошее содержание и двухлетнюю глухонемую дочь.
Пустых и вздорных людей этот брак генерала тешил, а умных и честных, без которых, по Писанию, не стоит ни один город, этот союз возмутил; но генерал сумел смягчить неприятное впечатление своего поступка, объявив там и сям под
рукой, что он женился на Флоре единственно для того, чтобы,
в случае своей смерти, закрепить за нею и за ее матерью право на казенную пенсию, без чего они могли бы умереть с голоду.
Флора не плакала и не убивалась при материном гробе, и поцеловала лоб и
руку покойницы с таким спокойствием, как будто здесь вовсе и не шло дело о разлуке. Да оно и
в самом деле не имело для Флоры значения разлуки: они с матерью шли друг за другом.
Что же касается до самого художника, то он был отчислен от канцелярии генерала и отдан
в другую команду,
в чьи-то суровые
руки; несчастный не вынес тяжкой жизни, зачах и умер.
Через неделю этому же отцу Гермогену исповедала грехи свои и отходившая Флора, а двое суток позже тот же отец Гермоген, выйдя к аналою, чтобы сказать надгробное слово Флоре, взглянул
в тихое лицо покойницы, вздрогнул, и, быстро устремив взор и
руки к стоявшему у изголовья гроба генералу, с немым ужасом на лице воскликнул: «Отче благий: она молит Тебя: молитв ее ради ими же веси путями спаси его!» — и больше он не мог сказать ничего, заплакал, замахал
руками и стал совершать отпевание.
В городе проговорили, что это не без синтянинской
руки, но как затем доктору Гриневичу, не повинному ни
в чем, кроме мелких взяток по должности (что не считалось тогда ни грехом, ни пороком), опасаться за себя не приходилось, то ему и на мысль не вспадало робеть пред Синтяниным, а тем более жертвовать для его прихоти счастием дочери.
— И хорошо еще, если он глубоко, искренно верил тому, что гибель тех, кого губил он, нужна, а если же к тому он искренно не верил
в то, что делал… Нет, нет! не дай мне видеть тебя за ним, — вскричал он, вскочив и делая шаг назад. — Нет, я отрекусь от тебя, и если Бог покинет меня силою терпенья, то… я ведь еще про всякий случай врач и своею собственною
рукой выпишу pro me acidum borussicum. [для себя прусскую кислоту (лат.).]
Старик закрыл одною
рукой глаза, а другою затряс
в воздухе, как будто отгоняя от себя страшное видение, и отвернулся.
Саша приблизилась к отцу, отвела тихо его
руку от глаз, прижала его голову к своей груди и, поцеловав отца
в лоб, тихо шепнула ему...
— Совершенная правда! ты пристроилась, а мы стары. Нет; да мимо меня идет чаша сия! — решил, махнув
рукой, старый Гриневич и отказался от места, сказав, что места нужны молодым, которые могут быть на службе гораздо полезнее старика, а мне-де пора на покой; и через год с небольшим действительно получил покой
в безвестных краях и три аршина земли на городском кладбище, куда вслед за собою призвал вскоре и жену.
Полные
руки ее с розовыми ногтями достойны быть моделью ваятеля; шея бела как алебастр и чрезвычайно красиво поставлена
в соотношении к бюсту, служащему ей основанием.
Она держалась обеими
руками за одну веревку и, положив на них голову, смотрела вдаль за реку, на широкую, беспредельную зеленую степь, над которою
в синеве неба дотаивало одинокое облачко.
Подозеров как бы постоянно или что-то вспоминает, или ожидает себе чего-то неприятного и с болезненным нетерпением сдвигает красивые брови, морщит лоб и шевелит
рукою свои недлинные, но густые темно-русые волосы с раннею сединой
в висках.
По дорожке, часто семеня маленькими ногами, шла девочка лет двенадцати, остриженная
в кружок и одетая
в опрятное ситцевое платье с фартучком.
В руках она держала круглый поднос, и на нем запечатанное письмо.
По длинной дорожке от входных ворот шел высокий, статный мужчина. Он был
в легком, сером пиджаке и маленькой соломенной шляпе, а через плечо у него висела щегольская дорожная сумочка. Сзади его
в двух шагах семенила давишняя девочка, у которой теперь
в руках был большой портфель.
Форов, жена его, Подозеров и Синтянина, — все четверо теперь сидели рядом на скамейке и, за исключением майора, который снова читал, все, не сводя глаз, смотрели на встречу брата с сестрой. Катерина Астафьевна держала
в своей
руке стынущую
руку генеральши и постоянно ее пожимала, Синтянина это чувствовала и раза два отвечала легким благодарным пожатием.
Катерина Астафьевна
в это время взяла из
рук мужа книгу, кинула ее
в траву, а сама тихо шепнула на ухо Синтяниной: «Саша…»
Форова почувствовала
в эту минуту, что вместе с последним словам другая
рука генеральши мгновенно согрелась.
Едва намеревался он, подав Синтяниной
руку, поразить ее холодностию взгляда, она посмотрела ему
в упор и весело воскликнула...
— Вы много изменились, — сказал Висленев, удерживая его
руку в своей
руке.
— Впрочем… сестра! — обратился Висленев к Ларисе, удерживая
в своей
руке руку Подозерова, — теперь всего ведь семь часов, не позволишь ли попросить тебя велеть приготовить что-нибудь часам к одиннадцати?
— Вашу
руку! — и Висленев, взяв
руку Подозерова, крепко сжал ее
в своей
руке и сказал: «До свидания».
— Да, сестра, — говорил он, наклонив к Ларисе голову и приподняв на виске волосы, — здесь тоже
в мои тридцать лет есть серебряные нити, и их выпряла эта прекрасная белая ручка этой прекрасной Александры Ивановны… Так уж предоставь мне лучше вас знать эту Александру Ивановну, — заключил он, ударяя себя пальцем
в грудь, и затем еще раз сжал сестрину
руку и уехал.
Кисти ослепительно белых
рук его малы и находятся
в некоторой дисгармонии с крепкими и сильно развитыми мышцами верхней части.
— Позволь, голубушка, — отвечал Висленев, перекатывая
в руках жемчужину булавки Горданова. — Я тебя очень долго слушал.
Висленев
в отчаянии всплеснул
руками.
— Будут; все будет: будут деньги, будет положение
в свете; другой жены новой только уж не могу тебе обещать; но кто же
в наш век из порядочных людей живет с женами? А зато, — добавил он, схватывая Висленева за
руку, — зато любовь, любовь…
В провинциях из лоскутков шьют очень теплые одеяла… а ты, каналья, ведь охотник кутаться!
— Нет, а ты не шути! — настойчиво сказал Горданов и, наклонясь к уху собеседника, прошептал: — я знаю, кто о тебе думает, и не самовольно обещаю тебе любовь такой женщины, пред которою у всякого зарябит
в глазах. Это вот какая женщина, пред которою и сестра твоя, и твоя генеральша — померкнут как светляки при свете солнца, и которая… сумеет полюбить так… как сорок тысяч жен любить не могут! — заключил он, быстро кинув
руку Висленева.
Проводив Горданова, Висленев возвратился назад
в дом, насвистывая оперетку, и застал здесь уже все общество наготове разойтись: Подозеров, генерал и Филетер Иванович держали
в руках фуражки, Александра Ивановна прощалась с Ларисой, а Катерина Астафьевна повязывалась пред зеркалом башлыком.
У своего крыльца Синтянина на минуту остановилась с Подозеровым и, удержав
в своей
руке руку, которую последний подал ей на прощанье, спросила его...
— Ну, помнишь, ведь я обещал тебе, что я буду помогать и даже определил тебе триста рублей
в год, но мне, дружочек Лара, так не везет, — добавил он, сжимая
руку сестре, — мне так не везет, что даже одурь подчас взять готова! Тяжко наше переходное время! То принципы не идут
в согласие с выгодами, то… ах, да уж лучше и не поднимать этого! Вообще тяжело человеку
в наше переходное время.
— Что же, разве ты перешла «переходы» и видишь пристанище? — пошутил Висленев, гладя сестру по
руке и смотря ей
в глаза.
— Ключ! — повторял он
в раздумьи и, взяв
в руки портфель, повертел его, пожал, завел под его крышку костяной ножик, поштурфовал им во все стороны и, бросив с досады и ножик, и портфель, вошел
в залу и постучал
в двери сестриной спальни.
Висленев нетерпеливо сбросил пиджак и жилетку и уже хотел совсем раздеваться, но вместо того только завел
руку за расстегнутый ворот рубашки и до крови сжал себе ногтями кожу около сердца. Через несколько секунд он ослабил
руку, подошел
в раздумьи к столу, взял перочинный ножик, открыл его и приставил к крышке портфеля.
Мы лезем на места, не пренебрегаем властью, хлопочем о деньгах и полагаем, что когда заберем
в руки и деньги, и власть, тогда сделаем и „общее дело“… но ведь это все вздор, все это лукавство, никак не более, на самом же деле теперь о себе хлопочет каждый…
Высокий фасад большого дома, занимаемого семейством Синтянина, был весь темен, но
в одном окне стояла легкая, почти воздушная белая фигура, с лицом, ярко освещенным двумя свечами, которые горели у ней
в обеих
руках.
Это не была Александра Ивановна, это легкая, эфирная, полудетская фигура
в белом, но не
в белом платье обыкновенного покроя, а
в чем-то вроде ряски монастырской белицы. Стоячий воротничок обхватывает тонкую, слабую шейку, детский стан словно повит пеленой и широкие рукава до локтей открывают тонкие
руки, озаренные трепетным светом горящих свеч. С головы на плечи вьются светлые русые кудри, два черные острые глаза глядят точно не видя, а уста шевелятся.
Он, чуть касаясь ногами пола, пошел к кровати: здесь было еще темнее. Опять надо было искать наощупь, но Висленев, проводя
руками по маленькому столику, вдруг неожиданно свалил на пол колокольчик, и с этим быстро бросился обутый и
в панталонах
в постель и закрылся с головой одеялом.
Несколько минут он только тяжело дышал и потом, медленно распрямляясь, встал, прижал портфель обеими
руками к груди и, высунувшись из окна, поглядел
в сад.
Висленев отменил это намерение и тихо возвратился
в свой кабинет. Осторожно, как можно тише притворил он за собою дверь из залы, пробрался к камину, на котором оставил портфель, и вдруг чуть не свалил заветных часов. Его даже облил холодный пот, но он впотьмах, не зная сам, каким чудесным образом подхватил часы на лету; взял
в руки портфель и, отдохнув минуту от волнения, начал хладнокровно шарить
руками, ища по полу заброшенного ножа.
Хладнокровная работа оказалась далеко успешнее давишних судорог, и ножик скоро очутился
в его
руках.
Взяв
в руки нож, Висленев почувствовал твердое и неодолимое спокойствие.
Размышлять больше не о чем, да и некогда, нож, крепко взятый решительною
рукой, глубоко вонзился
в спай крышки портфеля, но вдруг Висленев вздрогнул, нож завизжал, вырвался из его
рук, точно отнятый сторонней силой, и упал куда-то далеко за окном,
в густую траву, а
в комнате, среди глубочайшей ночной тишины, с рычаньем раскатился оглушительный звон, треск, шипение, свист и грохот.
Висленев схватился за косяк окна и не дышал, а когда он пришел
в себя, пред ним стояла со свечой
в руках Лариса,
в ночном пеньюаре и круглом фламандском чепце на черных кудрях.
В это мгновение плеча его тихо коснулась мягкая, нежная
рука. Он взял эту
руку и повел того, кому она принадлежала, к окну,
в которое слабо светил снизу уличный фонарь.
В то время как он был занят такою работой, Бодростина пересела
в угол дивана и, сложив на груди
руки, начала спокойным, деловым тоном...
Горданов увидал это
в зеркало, засмеялся, поймал
руку Глафиры Васильевны и поцеловал ее пальцы.
Потом вы… хотели спустить меня с
рук, обратить меня
в карту для игры с передаточным вистом.
Бодростина вместо ответа щелкнула себя своим хлыстом по ноге и потом, подняв этот тонкий хлыст за оба конца двумя пальцами каждой
руки, протянула его между своими глазами и глазами Горданова
в линию и проговорила...
Горданов рассмеялся, встал и, заложив большие пальцы обеих
рук в жилетные карманы, прошел два раза по комнате.