Неточные совпадения
Дом этот, просторный и барский,
был бы вовсе бездоходен, если б его владельцы захотели
жить в нем, не стесняясь.
Павел Николаевич на первых же порах объявил, что он
будет жить здесь не менее двух месяцев, договорил себе у содержателя гостиницы особого слугу, самого представительного и расторопного изо всего гостиничного штата, лучший экипаж с кучером и парою лошадей, — одним словом, сразу стал не на обыкновенную ногу дюжинного проезжающего, а
был редким и дорогим гостем.
—
Будут; все
будет:
будут деньги,
будет положение в свете; другой жены новой только уж не могу тебе обещать; но кто же в наш век из порядочных людей
живет с женами? А зато, — добавил он, схватывая Висленева за руку, — зато любовь, любовь… В провинциях из лоскутков шьют очень теплые одеяла… а ты, каналья, ведь охотник кутаться!
— Да, ты
живешь мастерски,
живешь чисто и прекрасно, — продолжал он, — но все-таки…
быть посвободнее в гроше никогда не мешает. Конечно, я пред тобой много виноват…
Вы все, господа, очень опрометчиво поступали, склоняя женщин
жить только плотью и не верить в душу: вам гораздо сподручнее
были бы бесплотные; но я, к сожалению,
была не бесплотная и доказала вам это живым существом, которое вы «во имя принципа» сдали в воспитательный дом.
— Выйдя замуж за Михаила Андреевича, — продолжала Бодростина, — я надеялась на первых же порах, через год или два,
быть чем-нибудь обеспеченною настолько, чтобы покончить мою муку, уехать куда-нибудь и
жить, как я хочу… и я во всем этом непременно бы успела, но я еще
была глупа и, несмотря на все проделанные со мною штуки, верила в любовь… хотела
жить не для себя… я тогда еще слишком интересовалась тобой… я искала тебя везде и повсюду: мой муж с первого же дня нашей свадьбы
был в положении молодого козла, у которого чешется лоб, и лоб у него чесался недаром: я тебя отыскала.
В среде слушателей нашлись несколько человек, которые на первый раз немножко смутились этим новшеством, но Горданов налег на естественные науки; указал на то, что и заяц применяется к среде — зимой белеет и летом темнеет, а насекомые часто совсем не отличаются цветом от предметов, среди которых
живут, и этого
было довольно: гордановские принципы сначала сделались предметом осуждения и потом быстро стали проникать в плоть и кровь его поклонников.
Кому же
было заняться этим сводом, как не Горданову? Он за это и взялся, и в длинной речи отменил грубый нигилизм, заявленный некогда Базаровым в его неуклюжем саке, а вместо его провозгласил негилизм — гордановское учение, в
сути которого
было понятно пока одно, что негилистам дозволяется
жить со всеми на другую ногу, чем
жили нигилисты. Дружным хором кружок решил, что Горданов велик.
Живешь ты с женой в одном доме, ты законный, в церкви венчанный муж, и стало
быть и законный отец, и все требования от тебя на содержание семейства и на похороны вполне правильны, и суд рассудит тебя точно так же, как я тебя рассудил.
— Да, и прибавь, я у самой цели моих желаний и спешу к ней жадно, нетерпеливо, и она близко, моя цель, я почти касаюсь ее моими руками, но для этого мне нужен каждый мой грош: я трясусь над каждою копейкой, и если ты видишь, что я кое-как
живу, что у меня в доме
есть бронза и бархат, и пара лошадей, то, любезный друг, это все нужно для того, чтобы поймать, исторгнуть из рук тысячи тысяч людей миллионы, которые они накопили и сберегли для моей недурацкой головы!
— Но, однако же, ты понимаешь, что после этого уж мне в их доме
жить нельзя, потому что все это
было и при жене, и при детях, и при прислуге…
Починок, которым владели Синтянины, и Ребров хутор, на котором
жил при церкви отец Евангел,
были маленькие поселки, их почти и не видать
было между селами Бодростиным и Рыбацким.
— Никогда я с этим не соглашусь, — отвечала Форова, — никогда не стану так думать, я не стану так
жить, чтобы молчать, видючи, как моих родных… близких людей мутят, путают. Нет, никогда этого не
будет; я не перестану говорить, я не замолчу; не стану по-вашему хитрить, лукавить и отмалчиваться.
Помилуй и сама посуди:
жили мы все вместе,
были друзья-приятели; годы целые прошли как мы иначе и не располагались, что Лариса
будет за Подозеровым, и весь город об этом говорил, и вдруг ни с того, ни с сего разрыв, и какой разрыв: ни село, ни пало и разошлись.
Вы
были всегда безукоризненно честны, но за это только почитают; всегда
были очень умны, но… женщины учителей не любят, и… кто развивает женщину, тот работает на других, тот готовит ее другому; вы наконец не скрывали, или плохо скрывали, что вы
живете и дышите одним созерцанием ее действительно очаровательной красоты, ее загадочной, как Катя Форова говорит, роковой натуры; вы, кажется, восторгались ее беспрерывными порываниями и тревогами, но…
По общему мнению, она
была не вправе ни любить, ни называть супругом кого любила, но она все-таки вышла замуж и родила моего приятеля, студента Спиридонова, и потом
жила пять лет и хворала.
— Когда же, мама? когда же он придет и
будет жить у нас? — тосковало дитя. — А как же звать его? Я позову.
Студент Спиридонов
жил в ужасной бедности, на мезонинчике, у чиновника Знаменосцева, разумеется, платил дешево и то неаккуратно, потому что, учась, сам содержал себя уроками, а ни роду, ни племени до него не
было дела.
Живя на свете, я убедилась, что я
была не права, считая безнатурным одного Висленева; предо мною вскрылись с этой же стороны очень много людей, за которых мне приходилось краснеть.
Все нарушение обета, данного мною моему мужу, заключается в одном, и я этого не скрою: во мне… с той роковой поры, как я люблю…
живет неодолимое упование, что этот человек
будет мой, а я его…
Назад тому очень немного лет, в Москве один известный злодей, в минуту большой опасности
быть пойманным, выстрелил себе в сердце и остался
жив, потому что сердце его в момент прохождения пули
было в состоянии сокращения: сердце Подозерова тоже сказало «тик» в то время, когда Горданов решал «так».
Подозеров остался
жить, но тем не менее он остановился на самом краю гроба: легкие его
были поранены, и за этим последовали и кровоизлияние в полость груди, и удушающая легочная опухоль, и травматическая лихорадка.
Во все это время Андрей Иванович не возвращался к сознательной жизни человека: он
был чужд всяких забот и желаний и
жил лишь специальною жизнию больного.
— Да, да, все это вы сделаете, а все-таки
будет так, как я сказала: старому гнить, а молодым
жить. Ты этого не хочешь, но тебе это желается; оно так и выйдет.
По заслугам опороченное, недавнее юродство отрицательниц
было выставлено пугалом для начинающих
жить юношей и юниц последнего пятилетия, но в противовес ему не дано никакого живого идеала, способного возвысить молодую душу над уровнем вседневных столкновений теории и житейской практики.
«Однако с нею и не так легко, должно
быть,
будет, — подумал он. — Да, нелегко; но ведь только на картинах рисуют разбойников в плащах и с перьями на шляпах, а нищету с душистою геранью на окне; на самом деле все это гораздо хуже. И на словах тоже говорят, что можно
жить не любя… да, можно, но каково это?»
Происходя от бедных родителей и никогда не
быв красивою, хотя, впрочем, она
была очень миловидною, Катерина Астафьевна не находила себе жениха между губернскими франтами и до тридцати лет
жила при своей сестре, Висленевой, бегая по хозяйству, да купая и нянчая ее детей.
С Катериной Астафьевной у Форова не
было никаких объяснений: они совершенно освоились с манерой
жить, ничего друг другу не ставя на вид и не внушая, но в совершенстве понимая один другого без всяких разговоров.
Прибыв в город, где у Катерины Астафьевны
был известный нам маленький домик с наглухо забитыми воротами, изгнанный майор и его подруга водворились здесь вместе с Драдедамом. Прошел год, два и три, а они по-прежнему
жили все в тех же неоформленных отношениях, и очень возможно, что дожили бы в них и до смерти, если бы некоторая невинная хитрость и некоторая благоразумная глупость не поставила эту оригинальную чету в законное соотношение.
Синтянина… но эта уже несла тяготу, с которой не могла сравниться тягота всех прочих; все они
жили с добрыми людьми, которых, вдобавок к тому, любили, а та отдала себя человеку, который
был мстителен, коварен, холоден…
— И из-за чего? Из-за чего? — ворчал он. — Люди женились, да что нам до этого? Не хорошо они
будут жить, опять-таки это не наше же дело. Но чтоб из-за этого не спать ночи…
— Ну и пускай себе
будет видно: этими господами стесняться нечего, да и это, наконец, уж ее дело или их общее дело, а не наше. Мы же свое начнем по порядку, оно у нас порядком тогда и пойдет. Вот она теперь третью неделю
живет в нумерке, и ведь она же, не видя этому никакого исхода, конечно о чем-нибудь думает.
Она понимала, что как ни очаровался ею Бодростин и как заботливо ни станет она охранять это очарование, старик все-таки не поставит ради ее на карту все свое положение, и недалеко время, когда серым лошадям станет нечего
есть и нечем
будет платить за роскошный ложемент, и не на что станет
жить бедному скрипачу, изгнанному из квартиры княгини и удостоивавшемуся от нее ласки и утешения в уютных двух комнатках, нанятых им отдельно vis-а-vis [напротив {франц.).] с квартирой Казимиры.
— Я бежал, я ушел от долгов и от суда по этой скверной истории Горданова с Подозеровым, мне уже так и
быть… мне простительно скитаться и
жить как попало в таком мурье, потому что я и беден, и боюсь обвинения в убийстве, да и не хочу попасть в тюрьму за долги, но ей…
— Но где же вы
будете жить за границей?
Это
был тот же разлом, с тем же ощущением своей духовной нищеты, то же самое «нечем
жить», которое томило и обращало бог весть во что красавицу Лару.
«Надо доделывать, — опять шептало ей ее соображение, — ну, пусть так; ну, пусть надо: допустим даже, что все это удастся и благополучно сойдет с рук; ну, что же тогда далее? Чем
жить?.. Умом? Господи, но ведь не в акушерки же мне поступать! Умом можно
жить, живучи полною жизнью и сердцем… Стало
быть, надо
жить сердцем?»
За порогом двери, у которой мы оставили Глафиру Васильевну Бодростину, не
жил ни чародей, ни волхв, ни заклинатель, а
была квартира брата ее, Григория Васильевича, или Грегуара.
Одеться и собраться для Глафиры
было делом одной минуты, и через полчаса ее наемный экипаж остановился у небольшого каменного дома, где
жил генерал. Едва Глафира вступила в переднюю главного помещения этого дома, человек в полуформенном платье, спросив ее фамилию, тотчас же пригласил ее наверх и сказал, что генерал ее ждет.
Вступив в управление и упорядочив кое-как на скорую руку давно заброшенный флигелек, он приехал в город на короткое время и тут же, уладив отсрочку по закладу Ларисиного дома, успокоил жену, что дом ее
будет цел и что она может
жить, не изменяя никаким своим привычкам, и сам снова уехал в деревню.
— Это прескверно-с, — продолжал майор, — и если бы вы, выходя замуж, спросили старика-дядю, как вам счастливее
жить с мужем, то я, по моей цинической философии, научил бы вас этому вернее всякой мадам Жанлис. Я бы вам сказал: не надейтесь, дитя мое, на свой ум, потому что, хоть это для вас, может
быть, покажется и обидным, но я, оставаясь верным самому себе, имею очень невысокое мнение о женском уме вообще и о вашем в особенности.
— Все это ложь, все расточаемая ложь виновата, — твердил он, — и таковых испорченных красавиц надо обильно жалеть, потому что как бы они могли
быть прекрасны, сколько бы они счастья могли принести и себе, и семье, а между тем, как они часто
живут только на горе себе и на горе другим.
Подозеров припомнил Синтяниной, что в том разговоре она убеждала его, что штудировать жизнь
есть вещь ненормальная, что молодой девушке нет дела до такого штудированья, а что ей надо
жить, и человеку, который ее любит, нужно «добиваться» ее любви.
— Худо же тебе
будет жить, моя бедная Лара!
— Я
буду жить с тобою в деревне.
Лара не расспрашивала его, как и чем он намерен
жить далее и в каком положении его дела, но Жозеф
был любопытнее и искренно подивился, что сестрин дом до сих пор не продан.
— Вы говорите как дитя. Мне жаль вас; я не желаю, чтобы это случилось с вами. Лара! Ты когда-то хотела ехать ко мне в деревню: я
живу очень тесно и, зная твою привычку к этому удобному домику, я не хотел лишать тебя необходимого комфорта; я не принял тогда твоей жертвы, но нынче я тебя прошу: поедем в деревню! Теперь лето; я себя устрою кое-как в чуланчике, а ты займешь комнату, а тем временем кончится постройка, и к зиме ты
будешь помещена совсем удобно.
Бодростин продолжал. Он рассказал, что Лара versa des larmes amères, [Горько плакала (франц.).] однако же оказалась упорною, и Горданов
был вынужден оставить ее за границей, а сам возвратился на днях один в свою деревушку, где и
живет затворником, оплакивая свои заблуждения и ошибки.
Это произвело на Синтянину самое неприятное впечатление, и она из-за этого поспорила с майором, который находил, что это все равно, как они теперь
будут жить…