Неточные совпадения
В губернском городе N
есть довольно большой деревянный дом, принадлежащий господам Висленевым, Иосафу Платоновичу, человеку лет тридцати пяти, и сестре его, Ларисе Платоновне,
девушке по двадцатому году.
Спасения и возврата его никто не чаял, его считали погибшим навеки, причем губернскому человечеству
были явлены новые доказательства человеческого, или, собственно говоря, женского коварства и предательства, со стороны одной молодой, но, как все решили, крайне испорченной и корыстной
девушки, Александры Ивановны Гриневич.
Матери очень многих девиц, поставленных гораздо лучше, чем дочь доктора Гриневича, и гораздо положительнее ее обеспеченных, не пренебрегли бы таким женихом, как Висленев, а Сашеньке Гриневич партия с Висленевым, по всеобщему приговору,
была просто клад, за который эта
девушка должна
была держаться крепче.
Солидности этой, однако, не всеми
была дана одинаковая оценка, и многие построили на ней заключения, невыгодные для характера молодой
девушки. Некоторые молодые дамы, например, называли это излишнею практичностью и жесткостью: по их мнению, Саша, имей она душу живую и восприимчивую, какую предполагает в себе каждая провинциальная дама, не убивала бы поэтические порывы юноши, а поддержала бы их: женщина должна вдохновлять, а не убивать вдохновение.
Теней и прежних полудетских ссор теперь, правда, не
было, но зато их в молодой
девушке заменили сдержанность и самообладание и в речи, и в приемах.
— Господь ее знает,
девушки ведь почти все кажутся добрыми. У малороссиян
есть присловье, что будто даже «все панночки добры».
«Сестра не спит еще, — подумал Висленев. — Бедняжка!.. Славная она, кажется,
девушка… только никакого в ней направления нет… а вправду, черт возьми, и нужно ли женщинам направление? Правила, я думаю, нужнее. Это так и
было: прежде ценили в женщинах хорошие правила, а нынче направление… мне, по правде сказать, в этом случае старина гораздо больше нравится. Правила, это нечто твердое, верное, само себя берегущее и само за себя ответствуюшее, а направление… это: день мой — век мой.
— Да; вся ваша жизнь, проходившая здесь, на наших глазах,
была какое-то штудированье себя. Скажите, что до всего этого молодой
девушке? Что же вы делали для того, чтоб обратить к себе ее сердце? Ничего!
Эта
девушка, с ее чарующею и характерною красотой, обещавшею чрезвычайно много и, может
быть, не властною дать ничего, понравилась Горданову до того, что он не мог скрыть этого от зорких глаз и тонкого женского чутья.
Он ей
был не лишний: она в самом деле зябла, но вдруг чуть только всколыхнулась дверная портьера и вошедшая
девушка произнесла: «Генрих Иваныч», Бодростина сейчас же вскочила, велела просить того, о ком
было доложено, и пошла по комнате, высоко подняв голову, со взглядом ободряющей и смущающей ласки.
Отец ходил утром на службу, после обеда спал, в сумерки, для моциона, голубей пугал, а вечером
пил; мать сплетничала да кропотала и сварилась то с соседями, то с работницей;
девушка скучала.
Родители, разумеется, страшно перепугались, не сделала бы она чего с собою, да и от Поталеева этого нельзя
было скрыть, он сам отгадал в чем дело и, надо отдать ему честь, не похвалил их, он прямо сказал им, что ни в каком случае не хочет, чтобы
девушку неволили идти за него замуж.
Не верю вам, что вы меня любите, но так и
быть, пойду за вас, а только знайте же, вперед вам говорю, что я дурно себя вела и честною
девушкой назваться не могу».
— Летушка! Лета! — допрашивал он жену, — кто же он
был для вас? Где же тот ваш проступок, о котором вы
девушкой сказали в Москве?
— Все знаю, знаю; но надо
быть девушкой, а не ребенком: ты понимаешь, что может случиться?
Лариса имела вид невыгодный для ее красоты: она выглядывала потерянною и больше молчала. Не такова она
была только с одною Форовой. Лариса следила за теткой, и когда Катерина Астафьевна ушла в комнаты, чтобы наливать чай, бедная
девушка тихо, с опущенною головкой, последовала за нею и, догнав ее в темных сенях, обняла и поцеловала.
Я вдруг перестала
быть девушкой, жившею в своих мечтах и думах, и почувствовала себя женщиной, которой нечто дано и с которой, по вере моей, нечто спросится за гробом.
Случай, устроивший странную судьбу мою,
быть может, совершенно исключительный, но полоса смятений на Руси еще далеко не прошла: она, может
быть, только едва в начале, и к тому времени, когда эти строки могут попасть в руки молодой русской
девушки, готовящейся
быть подругой и матерью, для нее могут потребоваться иные жертвы, более серьезные и тягостные, чем моя скромная и безвестная жертва: такой
девушке я хотела бы сказать два слова, ободряющие и укрепляющие силой моего примера.
Тот понял и сейчас же распорядился, чтобы
была подана коляска. Глафиру Васильевну вывели, усадили среди подушек, укутали ей ноги пледом и повезли, куда попало, по освещенной луной Москве. Рядом с нею сидела горничная из гостиницы, а на передней лавочке — Горданов. Они ездили долго, пока больная почувствовала усталость и позыв ко сну; тогда они вернулись, и Глафира тотчас же легла в постель.
Девушка легла у нее в ногах на диванчике.
Как гадко мне теперешнее мое раздумье, когда бедная
девушка, которую я любил, оклеветана, опозорена в этом мелком мирке, и когда я,
будучи властен поставить ее на ноги, раздумываю: сделать это или не делать?
Затем во все то время, как сестра его портила, поправляла, и опять портила, и снова поправляла свое общественное положение, он поднимался по службе, схоронил мать и отца, благословивших его у своего гроба; женился на состоятельной
девушке из хорошей семьи и, метя в сладких мечтах со временем в министры, шел верною дорогой новейших карьеристов, то
есть заседал в двадцати комитетах, отличался искусством слагать фразы и блистал проповедью прогресса и гуманности, доводящею до сонной одури.
Подозеров припомнил Синтяниной, что в том разговоре она убеждала его, что штудировать жизнь
есть вещь ненормальная, что молодой
девушке нет дела до такого штудированья, а что ей надо жить, и человеку, который ее любит, нужно «добиваться» ее любви.
Заметив, что Лара в
девушках начала серьезно нравиться Горданову, Бодростина испугалась, чтобы Павел Николаевич как-нибудь не женился и тогда, с утратой выгод от вдовства Глафиры, не охладел бы к «общему делу»; но теперь замужняя Лариса
была такими прелестными ширмами, расставить которые между собою и своим браво Глафира желала и даже считала необходимым, особенно теперь, когда она впала в новое беспокойство от изъявленного Михаилом Андреевичем намерения передать ей все состояние по новому духовному завещанию, в отмену того, которое некогда сожгла Глафира пред глазами Ропшина, подменив фальшивым.
Синтянина прошла чрез комнату, где горничная
девушка, нагнувшись над тазом, набивала рубленым льдом гуттаперчевый пузырь, — дальше
была комната, в которой лежала Лариса…
Несмотря на близкое присутствие больной, гости и хозяева
были довольно спокойны; а Висленев казался даже несколько искусственно оживлен и, не глядя в глаза Синтяниной, все заводил речь о каком-то известном ему помещике, который благословил дочь-девушку за женатого и сам их выпроводил.
Через минуту письмо Горданова
было скопировано, вложено в новый конверт и тот же лакей понес его к Глафире. Передавая посылку горничной, лакей шепнул ей, что письмо это он представлял на просмотр, и похвалился ассигнацией.
Девушка передала это Глафире и, получив сама сто рублей, вынесла лакею запечатанный ответ и распечатанные пятьдесят рублей.
Неточные совпадения
Ужель загадку разрешила? // Ужели слово найдено? // Часы бегут: она забыла, // Что дома ждут ее давно, // Где собралися два соседа // И где об ней идет беседа. // «Как
быть? Татьяна не дитя, — // Старушка молвила кряхтя. — // Ведь Оленька ее моложе. // Пристроить
девушку, ей-ей, // Пора; а что мне делать с ней? // Всем наотрез одно и то же: // Нейду. И все грустит она // Да бродит по лесам одна».
Полились целые потоки расспросов, допросов, выговоров, угроз, упреков, увещаний, так что
девушка бросилась в слезы, рыдала и не могла понять ни одного слова; швейцару дан
был строжайший приказ не принимать ни в какое время и ни под каким видом Чичикова.
По этой причине он всякий раз, когда Петрушка приходил раздевать его и скидавать сапоги, клал себе в нос гвоздичку, и во многих случаях нервы у него
были щекотливые, как у
девушки; и потому тяжело ему
было очутиться вновь в тех рядах, где все отзывалось пенником и неприличьем в поступках.
— Да увезти губернаторскую дочку. Я, признаюсь, ждал этого, ей-богу, ждал! В первый раз, как только увидел вас вместе на бале, ну уж, думаю себе, Чичиков, верно, недаром… Впрочем, напрасно ты сделал такой выбор, я ничего в ней не нахожу хорошего. А
есть одна, родственница Бикусова, сестры его дочь, так вот уж
девушка! можно сказать: чудо коленкор!
Перед ним стояла не одна губернаторша: она держала под руку молоденькую шестнадцатилетнюю
девушку, свеженькую блондинку с тоненькими и стройными чертами лица, с остреньким подбородком, с очаровательно круглившимся овалом лица, какое художник взял бы в образец для Мадонны и какое только редким случаем попадается на Руси, где любит все оказаться в широком размере, всё что ни
есть: и горы и леса и степи, и лица и губы и ноги; ту самую блондинку, которую он встретил на дороге, ехавши от Ноздрева, когда, по глупости кучеров или лошадей, их экипажи так странно столкнулись, перепутавшись упряжью, и дядя Митяй с дядею Миняем взялись распутывать дело.