Неточные совпадения
Висленев, очевидно, не ждал такого приветствия; он ждал чего-нибудь совсем в
другом роде: он ждал со стороны отступницы смущения, но ничего подобного не встретил. Конечно, он и теперь заметил в ней небольшую тревогу, которой Александра Ивановна совсем скрыть не могла, но эта тревога так смела, и Александра Ивановна, по-видимому, покушается
взять над ним верх.
Захотел Иосаф Платонович быть вождем политической партии, — был, и не доволен: подчиненные не слушаются; захотел показать, что для него брак гиль, — и женился для
других, то есть для жены, и об этом теперь скорбит; брезговал собственностью, коммуны заводил, а теперь душа не сносит, что карман тощ; взаймы ему человек тысченок десяток дал, теперь, зачем он дал? поблагородничал, сестре свою часть подарил, и об этом нынче во всю грудь провздыхал: зачем не на общее дело отдал, зачем не бедным роздал? зачем не себе
взял?
Висленев ушел, а Горданов запер за ним двери на ключ, достал из дорожной шкатулки два револьвера, осмотрел их заряды, обтер замшей курки и положил один пистолет на комод возле изголовья кровати,
другой — в ящик письменного стола. Затем он
взял листок бумаги и написал большое письмо в Петербург, а потом на
другом клочке бумаги начертил...
— И ваш отец Евангел совершенно прав, — опять согласился Горданов. — Если
возьмем этот вопрос серьезно и обратимся к истории, к летописям преступлений или к биографиям великих людей и
друзей человечества, везде и повсюду увидим одно бесконечное ползанье и круженье по зодиакальному кругу: все те же овны, тельцы, раки, львы, девы, скорпионы, козероги и рыбы, с маленькими отменами на всякий случай, и только. Ново лишь то, что хорошо забыто.
Павлу Николаевичу не трудно было доказать, что нигилизм стал смешон, что грубостию и сорванечеством ничего не
возьмешь; что похвальба силой остается лишь похвальбой, а на деле бедные новаторы, кроме нужды и страданий, не видят ничего, между тем как сила, очевидно, слагается в
других руках.
«Черт
возьми! — подумал он, — и в словах этой дуры есть своя правда. Нет; нельзя отрешаться от Петербурга! „Свежие раны!“ О, какая это чертовски полезная штука! Поусердствуйте,
друзья, „свежим ранам“, поусердствуйте, пока вас на это хватит!»
Я согласен вам, и собственно вам, а не ему (он указал с улыбкой на Кишенского), уступить еще пятьсот рублей, то есть я
возьму, со всеми хлопотами, девять тысяч и уже меньше ничего, но зато я предлагаю вам
другие выгоды.
С этой стороны дело было решено. Оставалась нерешенною
другая его сторона: похитить ли Горданову Висленева в самом деле как Прозерпину или
взять его напрокат и на подержание по договору с его владельцами?
— За это, матушка игуменья, достается, — сказал он, — а мы так сделаем… Он
взял перо и написал на поле: «Правда ли, что некто деятель васильетемновского направления, г. По-зеров (отчего бы не Позоров), будучи в доме неких гг. Вис-вых, под видом ухаживания за сестрой домохозяина, распорол неосторожно чужой портфель с деньгами, отданными г. В. на сохранение
другом его г. Го-вым?»
Слово Кишенского оказалось с большим весом, и Ванскок на
другой же день
взяла в конторе Бабиневича на полтинник двадцать листиков его издания и послала их в бандерольке Иосафу Платоновичу Висленеву.
— Перехвати, с моей стороны препятствий не будет, а уж сам я тебе не дам более ни одного гроша, — и Горданов
взял шляпу и собирался выйти. — Ну выходи, любезный
друг, — сказал он Висленеву, — а то тебя рискованно оставить.
— О чем же и говорить! Мне тоже все равно, — произнес он и,
взяв Глафиру за обнаженный локоть, добавил, — я совершено обеспечен: за моею женой столько ухаживателей, что они
друг за
другом смотрят лучше всяких аргусов.
Мой
друг, студент Спиридонов, тогда маленький мальчик, в черной траурной рубашке, пришел к отцу, чтобы поцеловать его руку и
взять на сон его благословение, но отец его был гневен и суров; он говорил с одушевлением ему: «Будь там», и указал ему вместо дверей в спальню — на двери в залу.
«Духовный отец мой, священник Евангел Минервин,
возьмет этот конверт к себе и вскроет его при
друзьях моих после моей смерти и после смерти моего мужа».
По исконному обычаю масс радоваться всяким напастям полиции, у майора вдруг нашлось в городе очень много
друзей, которые одобряли его поступок и передавали его из уст в уста с самыми невероятными преувеличениями, доходившими до того, что майор вдруг стал чем-то вроде сказочного богатыря, одаренного такою силой, что
возьмет он за руку — летит рука прочь, схватит за ногу — нога прочь.
Катерина Астафьевна бросалась то на огород, то за ворота, крича: «Ах, господи, ах, Николай угодник, что делать?» Синтянина же, решив
взять ни на что несмотря больного к себе, побежала в кухню искать слугу Подозерова, а когда обе эти женщины снова столкнулись
друг с
другом, вбегая на крыльцо, вопрос уже был решен без всякого их участия.
И с этим он перехватил ее руку себе под руку, а под
другую взял генеральшу и, скомандовав: раз, два и три! пустился резвым бегом к дому, где на чистом столе готов был скромный, даже почти бедный ужин.
Во все это время уста его что-то шептали, иногда довольно слышно, а руки делали вздрагивающие движения, меж тем как сам он приближался по диагонали к Бодростиной и вдруг, внезапно остановясь возле ее кресла, тихо и как будто небрежно
взял с ее колен письмо Кишенского и хотел его пробежать, но Глафира, не прекращая чтения
другого письма, молча
взяла из рук Висленева похищенный им листок и положила его к себе в карман.
Не только печатать, а даже и дружески предупреждать стало бесполезно, и я прекрасно это чувствую сию минуту, дописывая вам настоящие строки, но верьте мне, что я вам говорю правду, верьте… верьте хоть ради того, черт
возьми, что стоя этак на ножах
друг с
другом, как стали у нас
друг с
другом все в России, приходится верить, что без доверия жить нельзя, что… одним словом, надоверить».
Нимало не изменили ее настроения и последние откровения, полученные Иосафом в его каморке от Благочестивого Устина и
других духов, переселенных за свои совершенства в высшие обители. Просмотрев предъявленные Висленевым предостережения насчет выезда, Глафира, которую Иосаф застал за уборкой своих дорожных вещей, спокойно
взяла этот листок и, сунув его в объемистый портфель, набитый такою же литературой monsieur Borné, продолжала свое дело.
Мы сейчас это поверим, — и Висленев засуетился, отыскивая по столу карандаш, но Глафира
взяла его за руку и сказала, что никакой поверки не нужно: с этим она обернула пред глазами Висленева бумажку, на которой он за несколько минут прочел «revenez bientôt» и указала на
другие строки, в которых резко отрицался Благочестивый Устин и все сообщения, сделанные от его имени презренною Ребеккой Шарп, а всего горестнее то, что открытие это было подписано авторитетным духом, именем которого, по спиритскому катехизису, не смеют злоупотреблять духи мелкие и шаловливые.
Ему, действительно, было некогда: одна часть его программы была исполнена удачно: он владел прелестнейшею женщиной и уверен был в нерасторжимости своего права над нею. Оставалась
другая часть, самая важная: сочинить бунт среди невозмутимой тишины святого своим терпением края; сбыть в этот бунт Бодростина, завладеть его состоянием и потом одним смелым секретом
взять такой куш, пред которым должны разинуть от удивления рты великие прожектеры.
— А уж, конечно,
возьму сейчас извозчика и поеду в Рыбацкое к Висленеву, пусть он сам извещает своего
друга.
Мужики, ища виноватого, метались то на того, то на
другого; теперь они роптали на Сухого Мартына, что негоже место
взял. Они утверждали, что надо бы тереть на задворках, но обескураженный главарь все молчал и наконец, собравшись с духом, едва молвил: что они бают не дело, что огничать надо на чистом месте.
— Где же ему сноровки, медведю,
взять, — вмешался
другой мужик, — вон я в городе слона приводили — видел: на что больше медведя, а тоже булку ему дадут, так он ее в себя не жевамши, как купец в комод, положит.