— Мне, ваше величество, ничего для себя не надо, так как я пью-ем что
хочу и всем доволен, а я, — говорит, — пришел доложить насчет этой нимфозории, которую отыскали: это, — говорит, — так и так было, и вот как происходило при моих глазах в Англии, — и тут при ней есть ключик, а у меня есть их же мелкоскоп, в который можно его видеть, и сим ключом через пузичко эту нимфозорию можно завести, и она будет скакать в каком угодно пространстве и в стороны верояции делать.
Теперь все это уже «дела минувших дней» и «преданья старины»,
хотя и не глубокой, но предания эти нет нужды торопиться забывать, несмотря на баснословный склад легенды и эпический характер ее главного героя. Собственное имя Левши, подобно именам многих величайших гениев, навсегда утрачено для потомства; но как олицетворенный народною фантазиею миф он интересен, а его похождения могут служить воспоминанием эпохи, общий дух которой схвачен метко и верно.
Неточные совпадения
Когда император Александр Павлович окончил венский совет, то он
захотел по Европе проездиться
и в разных государствах чудес посмотреть.
Объездил он все страны
и везде через свою ласковость всегда имел самые междоусобные разговоры со всякими людьми,
и все его чем-нибудь удивляли
и на свою сторону преклонять
хотели, но при нем был донской казак Платов, который этого склонения не любил
и, скучая по своему хозяйству, все государя домой манил.
— Ах, ах, ах, — говорит, — как это так… как это даже можно так тонко сделать! —
И к Платову по-русски оборачивается
и говорит: — Вот если бы у меня был
хотя один такой мастер в России, так я бы этим весьма счастливый был
и гордился, а того мастера сейчас же благородным бы сделал.
Государь этого не знал до самого приезда в Россию, а уехали они скоро, потому что у государя от военных дел сделалась меланхолия
и он
захотел духовную исповедь иметь в Таганроге у попа Федота [«Поп Федот» не с ветра взят: император Александр Павлович перед своею кончиною в Таганроге исповедовался у священника Алексея Федотова-Чеховского, который после того именовался «духовником его величества»
и любил ставить всем на вид это совершенно случайное обстоятельство.
Платов не совсем доволен был тем, что туляки так много времени требуют
и притом не говорят ясно: что такое именно они надеются устроить. Спрашивал он их так
и иначе
и на все манеры с ними хитро по-донски заговаривал; но туляки ему в хитрости нимало не уступили, потому что имели они сразу же такой замысел, по которому не надеялись даже, чтобы
и Платов им поверил, а
хотели прямо свое смелое воображение исполнить, да тогда
и отдать.
Всех свистовых разогнал
и стал уже простых людей из любопытной публики посылать, да даже
и сам от нетерпения ноги из коляски выставляет
и сам от нетерпеливости бежать
хочет, а зубами так
и скрипит — все ему еще нескоро показывается.
Хотел Платов взять ключ, но пальцы у него были куцапые: ловил, ловил, — никак не мог ухватить ни блохи, ни ключика от ее брюшного завода
и вдруг рассердился
и начал ругаться словами на казацкий манер.
Спросили много вина,
и Левше первую чарку, а он с вежливостью первый пить не стал: думает, — может быть, отравить с досады
хотите.
— У нас, — говорит, — когда человек
хочет насчет девушки обстоятельное намерение обнаружить, посылает разговорную женщину,
и как она предлог сделает, тогда вместе в дом идут вежливо
и девушку смотрят не таясь, а при всей родственности.
— Покорно благодарствуйте на всем угощении,
и я всем у вас очень доволен
и все, что мне нужно было видеть, уже видел, а теперь я скорее домой
хочу.
В последнее время она стала все чаще и больше разговаривать с своею старшей девочкой, десятилетнею Поленькой, которая
хотя и многого еще не понимала, но зато очень хорошо поняла, что нужна матери, и потому всегда следила за ней своими большими умными глазками и всеми силами хитрила, чтобы представиться все понимающею.
Нет, Бог с ним, с морем! Самая тишина и неподвижность его не рождают отрадного чувства в душе: в едва заметном колебании водяной массы человек все видит ту же необъятную,
хотя и спящую силу, которая подчас так ядовито издевается над его гордой волей и так глубоко хоронит его отважные замыслы, все его хлопоты и труды.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не
хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней
и бровь не шевельнулась; // Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но
и следов Татьяны прежней // Не мог Онегин обрести. // С ней речь
хотел он завести //
И —
и не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он //
И не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… //
И недвижим остался он.
Сажают прямо против Тани, //
И, утренней луны бледней //
И трепетней гонимой лани, // Она темнеющих очей // Не подымает: пышет бурно // В ней страстный жар; ей душно, дурно; // Она приветствий двух друзей // Не слышит, слезы из очей //
Хотят уж капать; уж готова // Бедняжка в обморок упасть; // Но воля
и рассудка власть // Превозмогли. Она два слова // Сквозь зубы молвила тишком //
И усидела за столом.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана // Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел //
И молвил: «Вы ко мне писали, // Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я не
хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: // Себя на суд вам отдаю.