Неточные совпадения
И вот желанная книжка пришла, но рассказа Толстого в
ней не было: маленький розовый билетик объяснял, что рассказ
не может быть напечатан.
— Послушайте — на меня ваша достойная сестра произвела самое приятное впечатление, но вы знаете — в мои года и при моем положении мне получить отказ будет очень неприятно, а мы с вами как солдаты — люди свои, и я вашей откровенностию, какова бы
она ни была, нимало
не обижусь… В случае — если хорошо, то хорошо, а если пожелают мне отказать, то боже меня сохрани от мысли, чтобы я стал иметь к вам через то какую-нибудь личность, но вы узнайте…
— Но как
она… то есть… рада этому или
не рада?
— По правде доложить,
она ничего почти
не обнаруживала. Говорит: «Как вам, папаша и мамаша, угодно — я вам повинуюсь».
Офицер извиняется, что он, как брат, к лицу своей сестры очень привык и за выражением
ее глаз
не следил, так что ничего на этот счет определенного сказать
не может.
И вкусы у
нее, помню, всё сказывались
не избранные, всё к вещам простым, но которых
не всегда отыщешь: то султанского финика
ей захочется, то ореховой халвы греческой — словом, все простое и детское, как и сама
она глядела детенком.
Комната Августа Матвеича была отворена в коридор точно так же, как и все офицерские комнаты, но в
ней не было зажженной свечи, и при слабом рассвете там едва можно было отличить щегольской чемодан и другие дорожные вещи. В углу комнаты стояла слегка смятая постель.
Этот портрет был залог
не столько страстной любви, как светлой детской дружбы и целомудренных обетов; но когда розовая Аня сделалась женой полковника и тот стал ревновать
ее к кузену, — Саша почувствовал себя в томленьях Дон-Карлоса. Он довел эти муки до помрачающих терзаний и… в эту-то пору подвернулся случай с деньгами и с обыском, к которому, как на грех, подошел полковник.
Это теперь смешно — пожалуй, даже глупо! Да, да; быть может, все это так. «Что ни время — то и птицы, что ни птицы — то и песни». Я вам никого
не аттестую и ничего
не критикую, но только я насчет интересности, как
ее женщины чувствуют.
Истории той тайны, которую я вам сейчас по необходимости рассказал, в городе тогда никто никому рассказать
не мог, потому что о
ней только кое-что знал денщик, а вполне понимал
ее один отец самоубийцы.
Все это, конечно, имеет значение и, быть может,
не лишено искренности, но только искренность-то тут слишком загромождена чем-то
ей посторонним.
Тоже и ему, как офицеру, мы устроили по уставу «церемонию», но
ее никто
не видел и
не замечал, хотя
она и занимала самое видное место.
Иду в незнаемый я путь,
Иду меж страха и надежды;
Мой взор угас, остыла грудь,
Не внемлет слух, сомкнуты вежды;
Лежу безгласен, недвижим,
Не слышу вашего рыданья
И от кадила синий дым
Не мне струит благоуханье.
Но, вечным сном пока я сплю,
Моя любовь
не умирает,
И
ею всех я вас молю,
Пусть каждый за меня взывает:
Господь! В тот день, когда труба
Вострубит мира преставленье, —
Прими усопшего раба
В твои блаженные селенья.
Кличка эта была глупая, змеей эту даму звали
не за зло, которого
она решительно никому
не делала, а за презрительность, про которую говорили много.
Она будто
не любила ничего своего, русского — ни языка, ни веры, ни обычая, а все презирала, и презирала
не с легкомыслием,
не с фатовской замашкой, которые легче простить, — а прочно, глубоко и искренно, с каким-то сознанием.
Она ничего
не порицала и
не отвергала, а считала все русское даже
не заслуживающим внимания…
Ничего больше — только и сказала, а гость
не выдержал, потупился и рассмеялся, у
нее поцеловал руку, а супругу
ее сказал...
На людях
ее никогда
не видали, и потому теперь, когда
она с своею англичанкою показалась в церкви, где отпевали Сашу, — на
нее все взглянули, и всякий потеснился, и им двум нашлось место. Даже толпа будто сама их придвинула вперед, чтобы посмотреть на них. Но высшим велением угодно было, чтобы ничто постороннее
не отвлекало общего внимания от того, что ближе касалось бедного Саши.
Ее никто
не знал, но все узнали, и в толпе пронеслось слово...
Молоток гробовщика простучал, гроб понесли к выходу; отец вел под локоть эту печальную мать, а глаза
ее тихо смотрели куда-то вверх…
Она верно знала, где искать сил для такого горя, и
не замечала, как к
ней толпились со всех сторон молодые женщины и девушки и все целовали
ее руки, как у святой…
Никто
не останавливался над тем, чтт это за женщина и стоила ли
она такого жертвоприношения. Все равно! И что это была за любовь — на чем
она зиждилась? Все началось точно с детской, точно «в мужа с женою играли», — потом расстались, и
она, по своей малосодержательности, быть может, счастлива, мужа ласкает и рождает детей, — а он хранит какой-то клочок и убивает себя за него… Это все равно! Он — то хорош, он всем интересен! О нем как-то легко и приятно плакать.
Ей выходка Саши, верно, должна была представляться совсем
не так, как плакавшим о нем хоровым цыганкам; и довольно бы
ей, кажется, прийти, посмотреть и уйти в себя снова.
— То-то вот, — отвечает полковник, — но, однако, и это еще
не точно. А вот как вы отнесете такой сон. Моя жена — вы знаете — очень молодая женщина, и покойный корнет был
ей и родня и друг
ее детства, а потому смерть его
ее страшно поразила, и
она сделалась как бы суеверна. Притом мы потеряли ребенка, и
она перед тем видела сон.
— Да, да, да. Что касается до снов, то
она относится к ним — как вы сейчас сказали. Я этого
не разделяю, но опровергнуть
не хочу, хотя очень знаю, что если на ночь поужинать, то сон снится «бя» какой — стало быть, это от желудка.
— Да-с, — продолжал полковник, — но ведь вот то и дело, что у
нее это
не сон, а видения…
— Да-с, понимаете —
она не во сне видит,
не закрытыми глазами, а видит наяву и слышит…
— Очень странно, — тем более что
она его никогда
не видала-с!
— Моя жена тогда его
не видала — потому что тогда, во время этого несчастного приключения,
она была в постели, — так что
не могла даже проститься с несчастным безумцем, мы смерть его от
нее скрыли, чтобы молоко
не бросилось в голову.
Августу Матвеичу все чувствовали себя благодарными, а командир, чтобы показать ему свое уважение и благодарность, большой вечер сделал и всю знать собрал. Даже мать его, эта самая Вероника-то, —
ей уже лет под семьдесят было, — и та приехала, только оказалось, что
она совсем
не «Станиславовна», а Вероника Васильевна, и из духовного звания, протопопская дочь — потому что Вероника есть и у православных. А почему думали, что
она «Станиславовна», — так и
не разъяснилось.
На этом вечере полковница встретила Августа Матвеича при всех с особенным вниманием:
она встала, прошла ему навстречу и подала ему обе руки, а он попросил извинения «в польском обычае» и поцеловал у
нее руки, а на другой день прислал
ей письмо по-французски, где написал, что он все это время отыскивал сам пропавшие деньги вовсе
не для их ценности, а для причин чести…
Неточные совпадения
Пришла, рассыпалась; клоками // Повисла на суках дубов; // Легла волнистыми коврами // Среди полей, вокруг холмов; // Брега с недвижною рекою // Сравняла пухлой пеленою; // Блеснул мороз. И рады мы // Проказам матушки зимы. //
Не радо
ей лишь сердце Тани. // Нейдет
она зиму встречать, // Морозной пылью подышать // И первым снегом с кровли бани // Умыть лицо, плеча и грудь: // Татьяне страшен зимний путь.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается
она! // Как негой грудь
ее полна! // Как томен взор
ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет,
не пошла Москва моя // К нему с повинной головою. //
Не праздник,
не приемный дар, //
Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.
Тоска любви Татьяну гонит, // И в сад идет
она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень
ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте
не спит // И тихо с няней говорит:
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит
она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.