Неточные совпадения
У нас
не берут на короткие сроки, потому
что года два сначала мальчика
только «утюжат», да «шпандорют», да за водой либо за водкой посылают, а там уж кой-чему учить станут.
«Девка безответная, — думала она, —
только ленивый ее
не набьется; а там еще подведут под такое,
что „за срам голова згинет“», —
не отдала.
Теперь говорю
только,
что у нас воровство, кажись, и за грех
не почиталось; а если кто неловко украдет да поймают, так до суда редко доходило, сейчас свой суд короткий: отомнут ребра, так
что век
не человек, да и пустят на карачках ползать.
Правда ли,
не правда ли,
что он торговал и овсом, и водкой, и господскими жеребцами, бог его знает, потому
что в маленьком хуторе все один другого поедом ели, избрехались, несли друг на друга всякую всячину, — а
только деньги у него были.
— Да
что, брат!
не знаю, и говорить ли? И тебе, должно, этому делу
не помочь. А уж уважал бы я тебя; то есть вот как бы уважал,
что на век бы ты пошел.
Только что нет,
не сдействуешь ты, — говорил Прокудин, выгадывая время, чтобы Костика покрепче разобрало вино и жадность. — А ты ловок, шельма, на эти дела!
Припрягли еще лошадей, куда
только можно было цеплять; бьют, мордуют, а дело
не идет, потому
что лошади
не съезженные: одна дернет, а другая стоит.
Смеху было столько, на всю деревню,
что и теперь эта погудка живет, словно вчера дело было. А там уж правда ли это или нет — за это
не отвечаю.
Только в Гостомле всякое малое дитя эту погудку расскажет, и обапольные бабы нашим мужикам все смеются: «Гостомцы, — говорят они, — как вы колокол-то тянули?» Часто этак смеются.
В избе на рюминском хуторе тоже видно было,
что народ гуляет; даже Алены
не было дома, и
только одна Петровна стояла на коленях перед иконой и, тепля грошовую свечечку из желтого воска, клала земные поклоны, плакала и, задыхаясь, читала: «Буди благословен день и час, в онь же господь наш Иисус Христос страдание претерпел».
Прослывешь у них грубияном да сварою, и пойдет тебе такая жизнь,
что не раз,
не два и
не десять раз взмолишься молитвою Иова многострадательного: прибери, мол,
только, господи, с этого света белого!
— Э! стой, дядя,
не балуй! — сказала кузнечиха. — У меня ведь вон тридцать соколов рядом, в одном дворе.
Только крикну, так дадут другу любезному такое мяло,
что теплей летошнего.
Не узнаешь, на какой бок переворачиваться.
— Вот
только что у тебя муж-то
не такой, как у добрых людей, — продолжала Домна.
Пелагея Дмитревна была слуга, достойная своего хозяина. Это было кротчайшее и незлобивейшее существо в мире; она стряпала, убиралась по дому, берегла хозяйские крошки и всем, кому
чем могла, служила. Ее все больные очень любили, и она всех любила ровной любовью.
Только к Насте она с первого же дня стала обнаруживать исключительную нежность, которая
не более как через неделю после Настиного приезда обратилась у старухи в глубокую сердечную привязанность.
Выругала Варвара Настю и ушла, и долго на нее сердилась: все боялась,
что Настя семейным своим расскажет. Настя же никому и вида
не подала, а
только стала ворота задворка запирать ночью на задвижку изнутри.
Никак Настя
не могла разобрать:
не то этому человеку уж очень тяжело на свете,
не то весело, и поет он грустные песни с того
только,
что петь ловок и любит песни.
А теперь, — прибавила баба, — ребят,
что ли, он жалеет, тоже двое ребятишек есть, либо уж обтерпелся он,
только ничего
не слыхать.
— Бог с тобой!
Чего ты! Неш я худое думал? Я
только так, побалакать с тобой, — отвечал Степан, нимало
не сконфузясь. — Я вот
что, Настасья…
Не заметила Настя, как завела песню и как ее кончила. Но
только что умолк ее голос, на лугу с самого берега Гостомли заслышалась другая песня. Настя сначала думала,
что ей это показалось, но она узнала знакомый голос и, обернувшись ухом к лугу, слушала. А Степан пел...
—
Не гони. Мне
только и радости,
что посмотреть на тебя.
Но в воду было незачем бросаться, потому
что Степан ее любил, расставаться с ней
не думал и
только говорил...
— А вот я тебе покажу,
что я грозен. Если ты перед кем
только рот разинешь, так
не я буду, если я тебе его до ушей
не раздеру. Ты это помни и
не забывай.
Сделал полковник ночью ревизию в дворе орловского мещанина и забрал на съезжую Степана и Настю. Растерявшаяся и перепуганная Настя спросонья ничего ни могла разобрать: мундиры, солдаты, фонари, ничего она
не понимала, о
чем ее спрашивают, и
не помнила,
что отвечала. До съезжей их вели рядом с Степаном, но ни о
чем не позволяли говорить. Настя была спокойна: она
только смотрела в глаза Степану и пожимала ему руку. Они были связаны рука за руку тоненькою веревочкою. Степан был бледен и убит.
— Это, сударь, кто доктором слывет, действительно так: а кто по-простонародью простыми травками да муравками пользует, так у нас и отроду-родясь про эти дипломы
не слыхано. Этак во всякой деревне и барыне и бабке, которая дает больному лекарствица, какого знает, надо диплом иметь?
Что это вы, сударь! Пока человек лекаря с дипломом-то сыщет, его уж и в поминанье запишут. Мы впросте помогаем,
чем умеем, и
только; вот и все наши дипломы.
— Вы принимаете больных
не только соседних, но вон вы сами сказали,
что у вас есть больная даже и из уезда.
За обедом мужики всё меня расспрашивали: какой на мне чин от государя. Очень было трудно им это объяснить. «Как, — говорят, — твой чин называется?» Я сказал,
что на мне чин коллежского секретаря. «Где же это ты секлетарем служишь?» — допытываются. Я сказал,
что нигде
не служу. Опять спрашивают: «Какой же ты секлетарь, коли
не служишь? Где же твое секлетарство?» Я рассказывал,
что это
только наименование такое. Ничего
не поняли.
Неточные совпадения
Так он писал темно и вяло // (
Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало //
Не вижу я; да
что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но
только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
— Да
что ж, барин, делать, время-то такое; кнута
не видишь, такая потьма! — Сказавши это, он так покосил бричку,
что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут
только заметил он,
что Селифан подгулял.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши,
что это бес, а
не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Все поиски, произведенные чиновниками, открыли им
только то,
что они наверное никак
не знают,
что такое Чичиков, а
что, однако же, Чичиков что-нибудь да должен быть непременно.
Они так полюбили его,
что он
не видел средств, как вырваться из города;
только и слышал он: «Ну, недельку, еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом, он был носим, как говорится, на руках.