Неточные совпадения
Бывало, он приводил к нам в крепость баранов и продавал дешево,
только никогда
не торговался:
что запросит, давай, — хоть зарежь,
не уступит.
Казаки всё это видели,
только ни один
не спустился меня искать: они, верно, думали,
что я убился до смерти, и я слышал, как они бросились ловить моего коня.
— Послушай, Казбич, — говорил, ласкаясь к нему, Азамат, — ты добрый человек, ты храбрый джигит, а мой отец боится русских и
не пускает меня в горы; отдай мне свою лошадь, и я сделаю все,
что ты хочешь, украду для тебя у отца лучшую его винтовку или шашку,
что только пожелаешь, — а шашка его настоящая гурда [Гурда — сорт стали, название лучших кавказских клинков.] приложи лезвием к руке, сама в тело вопьется; а кольчуга — такая, как твоя, нипочем.
Вот они и сладили это дело… по правде сказать, нехорошее дело! Я после и говорил это Печорину, да
только он мне отвечал,
что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому
что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а
что Казбич — разбойник, которого надо было наказать. Сами посудите,
что ж я мог отвечать против этого?.. Но в то время я ничего
не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает,
не нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой день.
Вечером Григорий Александрович вооружился и выехал из крепости: как они сладили это дело,
не знаю, —
только ночью они оба возвратились, и часовой видел,
что поперек седла Азамата лежала женщина, у которой руки и ноги были связаны, а голова окутана чадрой.
— Она за этой дверью;
только я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало,
не говорит и
не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею и приучит ее к мысли,
что она моя, потому
что она никому
не будет принадлежать, кроме меня, — прибавил он, ударив кулаком по столу. Я и в этом согласился…
Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
— Дьявол, а
не женщина! — отвечал он, —
только я вам даю мое честное слово,
что она будет моя…
Итак, погодите или, если хотите, переверните несколько страниц,
только я вам этого
не советую, потому
что переезд через Крестовую гору (или, как называет ее ученый Гамба, le Mont St-Christophe) достоин вашего любопытства.
— Вот и Крестовая! — сказал мне штабс-капитан, когда мы съехали в Чертову долину, указывая на холм, покрытый пеленою снега; на его вершине чернелся каменный крест, и мимо его вела едва-едва заметная дорога, по которой проезжают
только тогда, когда боковая завалена снегом; наши извозчики объявили,
что обвалов еще
не было, и, сберегая лошадей, повезли нас кругом.
— Плохо! — говорил штабс-капитан, — посмотрите, кругом ничего
не видно,
только туман да снег; того и гляди,
что свалимся в пропасть или засядем в трущобу, а там пониже, чай, Байдара так разыгралась,
что и
не переедешь. Уж эта мне Азия!
что люди,
что речки — никак нельзя положиться!
Казбич остановился в самом деле и стал вслушиваться: верно, думал,
что с ним заводят переговоры, — как
не так!.. Мой гренадер приложился… бац!.. мимо, —
только что порох на полке вспыхнул; Казбич толкнул лошадь, и она дала скачок в сторону. Он привстал на стременах, крикнул что-то по-своему, пригрозил нагайкой — и был таков.
«Послушайте, Максим Максимыч, — отвечал он, — у меня несчастный характер: воспитание ли меня сделало таким, Бог ли так меня создал,
не знаю; знаю
только то,
что если я причиною несчастия других, то и сам
не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение —
только дело в том,
что это так.
Я стал читать, учиться — науки также надоели; я видел,
что ни слава, ни счастье от них
не зависят нисколько, потому
что самые счастливые люди — невежды, а слава — удача, и чтоб добиться ее, надо
только быть ловким.
— Казбич
не являлся снова.
Только не знаю почему, я
не мог выбить из головы мысль,
что он недаром приезжал и затевает что-нибудь худое.
Уж, видно, такой задался несчастный день!»
Только Григорий Александрович, несмотря на зной и усталость,
не хотел воротиться без добычи, таков уж был человек:
что задумает, подавай; видно, в детстве был маменькой избалован…
К счастью, по причине неудачной охоты, наши кони
не были измучены: они рвались из-под седла, и с каждым мгновением мы были все ближе и ближе… И наконец я узнал Казбича,
только не мог разобрать,
что такое он держал перед собою. Я тогда поравнялся с Печориным и кричу ему: «Это Казбич!..» Он посмотрел на меня, кивнул головою и ударил коня плетью.
Он был хотя пьян, но пришел: осмотрел рану и объявил,
что она больше дня жить
не может;
только он ошибся…
— Умерла;
только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели;
только что она открыла глаза, начала звать Печорина. «Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», — отвечал он, взяв ее за руку. «Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили,
что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей
не хотелось умирать!..
Он слушал ее молча, опустив голову на руки; но
только я во все время
не заметил ни одной слезы на ресницах его: в самом ли деле он
не мог плакать, или владел собою —
не знаю;
что до меня, то я ничего жальче этого
не видывал.
Она ужасно мучилась, стонала, и
только что боль начинала утихать, она старалась уверить Григорья Александровича,
что ей лучше, уговаривала его идти спать, целовала его руку,
не выпускала ее из своих.
Он сделался бледен как полотно, схватил стакан, налил и подал ей. Я закрыл глаза руками и стал читать молитву,
не помню какую… Да, батюшка, видал я много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения,
только это все
не то, совсем
не то!.. Еще, признаться, меня вот
что печалит: она перед смертью ни разу
не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил как отец… ну, да Бог ее простит!.. И вправду молвить:
что ж я такое, чтоб обо мне вспоминать перед смертью?
— Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка;
только никогда с этих пор мы
не говорили о Бэле: я видел,
что ему будет неприятно, так зачем же? Месяца три спустя его назначили в е….й полк, и он уехал в Грузию. Мы с тех пор
не встречались, да, помнится, кто-то недавно мне говорил,
что он возвратился в Россию, но в приказах по корпусу
не было. Впрочем, до нашего брата вести поздно доходят.
Все эти замечания пришли мне на ум, может быть,
только потому,
что я знал некоторые подробности его жизни, и, может быть, на другого вид его произвел бы совершенно различное впечатление; но так как вы о нем
не услышите ни от кого, кроме меня, то поневоле должны довольствоваться этим изображением.
Я поместил в этой книге
только то,
что относилось к пребыванию Печорина на Кавказе; в моих руках осталась еще толстая тетрадь, где он рассказывает всю жизнь свою. Когда-нибудь и она явится на суд света; но теперь я
не смею взять на себя эту ответственность по многим важным причинам.
— Эта княжна Мери прехорошенькая, — сказал я ему. — У нее такие бархатные глаза — именно бархатные: я тебе советую присвоить это выражение, говоря об ее глазах; нижние и верхние ресницы так длинны,
что лучи солнца
не отражаются в ее зрачках. Я люблю эти глаза без блеска: они так мягки, они будто бы тебя гладят… Впрочем, кажется, в ее лице
только и есть хорошего… А
что, у нее зубы белы? Это очень важно! жаль,
что она
не улыбнулась на твою пышную фразу.
Он был беден, мечтал о миллионах, а для денег
не сделал бы лишнего шага: он мне раз говорил,
что скорее сделает одолжение врагу,
чем другу, потому
что это значило бы продавать свою благотворительность, тогда как ненависть
только усилится соразмерно великодушию противника.
— Да я вовсе
не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с приятным домом, и было бы очень смешно, если б я имел какие-нибудь надежды… Вот вы, например, другое дело! — вы, победители петербургские:
только посмотрите, так женщины тают… А знаешь ли, Печорин,
что княжна о тебе говорила?
Если ты над нею
не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй
не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять,
что она несчастна,
что она одного
только человека и любила, то есть тебя, но
что небо
не хотело соединить ее с ним, потому
что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
Наконец мы расстались; я долго следил за нею взором, пока ее шляпка
не скрылась за кустарниками и скалами. Сердце мое болезненно сжалось, как после первого расставания. О, как я обрадовался этому чувству! Уж
не молодость ли с своими благотворными бурями хочет вернуться ко мне опять, или это
только ее прощальный взгляд, последний подарок — на память?.. А смешно подумать,
что на вид я еще мальчик: лицо хотя бледно, но еще свежо; члены гибки и стройны; густые кудри вьются, глаза горят, кровь кипит…
— Послушай, — говорила мне Вера, — я
не хочу, чтоб ты знакомился с моим мужем, но ты должен непременно понравиться княгине; тебе это легко: ты можешь все,
что захочешь. Мы здесь
только будем видеться…
О, я прошу тебя:
не мучь меня по-прежнему пустыми сомнениями и притворной холодностью: я, может быть, скоро умру, я чувствую,
что слабею со дня на день… и, несмотря на это, я
не могу думать о будущей жизни, я думаю
только о тебе…
Когда я подошел к ней, она рассеянно слушала Грушницкого, который, кажется, восхищался природой, но
только что завидела меня, она стала хохотать (очень некстати), показывая, будто меня
не примечает.
— Это правда…
Только любовь, которую мы читаем в глазах, ни к
чему женщину
не обязывает, тогда как слова… Берегись, Грушницкий, она тебя надувает…
Некстати было бы мне говорить о них с такою злостью, — мне, который, кроме их, на свете ничего
не любит, — мне, который всегда готов был им жертвовать спокойствием, честолюбием, жизнию… Но ведь я
не в припадке досады и оскорбленного самолюбия стараюсь сдернуть с них то волшебное покрывало, сквозь которое лишь привычный взор проникает. Нет, все,
что я говорю о них, есть
только следствие
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем «Освобожденном Иерусалиме». «
Только приступи, — говорил он, — на тебя полетят со всех сторон такие страхи,
что боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мнение, насмешка, презрение… Надо
только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»
— Господа, — сказал он, — это ни на
что не похоже. Печорина надо проучить! Эти петербургские слётки всегда зазнаются, пока их
не ударишь по носу! Он думает,
что он
только один и жил в свете, оттого
что носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги.
— А вот слушайте: Грушницкий на него особенно сердит — ему первая роль! Он придерется к какой-нибудь глупости и вызовет Печорина на дуэль… Погодите; вот в этом-то и штука… Вызовет на дуэль: хорошо! Все это — вызов, приготовления, условия — будет как можно торжественнее и ужаснее, — я за это берусь; я буду твоим секундантом, мой бедный друг! Хорошо!
Только вот где закорючка: в пистолеты мы
не положим пуль. Уж я вам отвечаю,
что Печорин струсит, — на шести шагах их поставлю, черт возьми! Согласны ли, господа?
— Все…
только говорите правду…
только скорее… Видите ли, я много думала, стараясь объяснить, оправдать ваше поведение; может быть, вы боитесь препятствий со стороны моих родных… это ничего; когда они узнают… (ее голос задрожал) я их упрошу. Или ваше собственное положение… но знайте,
что я всем могу пожертвовать для того, которого люблю… О, отвечайте скорее, сжальтесь… Вы меня
не презираете,
не правда ли?
Другой бы на моем месте предложил княжне son coeur et sa fortune; [руку и сердце (фр.).] но надо мною слово жениться имеет какую-то волшебную власть: как бы страстно я ни любил женщину, если она мне даст
только почувствовать,
что я должен на ней жениться, — прости любовь! мое сердце превращается в камень, и ничто его
не разогреет снова.
— Я вам расскажу всю истину, — отвечал Грушницкий, —
только, пожалуйста,
не выдавайте меня; вот как это было: вчера один человек, которого я вам
не назову, приходит ко мне и рассказывает,
что видел в десятом часу вечера, как кто-то прокрался в дом к Лиговским. Надо вам заметить,
что княгиня была здесь, а княжна дома. Вот мы с ним и отправились под окна, чтоб подстеречь счастливца.
Наконец — уж Бог знает откуда он явился,
только не из окна, потому
что оно
не отворялось, а должно быть, он вышел в стеклянную дверь,
что за колонной, — наконец, говорю я, видим мы, сходит кто-то с балкона…
Что ж? умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне самому порядочно уж скучно. Я — как человек, зевающий на бале, который
не едет спать
только потому,
что еще нет его кареты. Но карета готова… прощайте!..
Моя любовь никому
не принесла счастья, потому
что я ничем
не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия; я
только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их нежность, их радости и страданья — и никогда
не мог насытиться.
«Все устроено как можно лучше: тело привезено обезображенное, пуля из груди вынута. Все уверены,
что причиною его смерти несчастный случай;
только комендант, которому, вероятно, известна ваша ссора, покачал головой, но ничего
не сказал. Доказательств против вас нет никаких, и вы можете спать спокойно… если можете… Прощайте…»
Если б я могла быть уверена,
что ты всегда меня будешь помнить, —
не говорю уж любить, — нет,
только помнить…
Когда ночная роса и горный ветер освежили мою горячую голову и мысли пришли в обычный порядок, то я понял,
что гнаться за погибшим счастием бесполезно и безрассудно.
Чего мне еще надобно? — ее видеть? — зачем?
не все ли кончено между нами? Один горький прощальный поцелуй
не обогатит моих воспоминаний, а после него нам
только труднее будет расставаться.
— Хорошо, — сказал майор, —
только не понимаю, право, в
чем дело и как вы решите спор?..