Неточные совпадения
Иные ужасно обиделись, и не шутя, что
им ставят в пример такого безнравственного человека, как Герой Нашего Времени; другие
же очень тонко замечали, что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых…
Раз, для смеха, Григорий Александрович обещался
ему дать червонец, коли
он ему украдет лучшего козла из отцовского стада; и что ж вы думаете? на другую
же ночь притащил
его за рога.
Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу:
он отдавал старшую дочь замуж, а мы были с
ним кунаки: так нельзя
же, знаете, отказаться, хоть
он и татарин. Отправились. В ауле множество собак встретило нас громким лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в лицо, были далеко не красавицы. «Я имел гораздо лучшее мнение о черкешенках», — сказал мне Григорий Александрович. «Погодите!» — отвечал я, усмехаясь. У меня было свое на уме.
— Как
же у
них празднуют свадьбу? — спросил я штабс-капитана.
Мне вздумалось завернуть под навес, где стояли наши лошади, посмотреть, есть ли у
них корм, и притом осторожность никогда не мешает: у меня
же была лошадь славная, и уж не один кабардинец на нее умильно поглядывал, приговаривая: «Якши тхе, чек якши!» [Хороша, очень хороша! (тюрк.)]
Много красавиц в аулах у нас,
Звезды сияют во мраке
их глаз.
Сладко любить
их, завидная доля;
Но веселей молодецкая воля.
Золото купит четыре жены,
Конь
же лихой не имеет цены:
Он и от вихря в степи не отстанет,
Он не изменит,
он не обманет.
— В первый раз, как Казбич приедет сюда;
он обещался пригнать десяток баранов; остальное — мое дело. Смотри
же, Азамат!
— Послушай, моя пери, — говорил
он, — ведь ты знаешь, что рано или поздно ты должна быть моею, — отчего
же только мучишь меня?
— Поверь мне, аллах для всех племен один и тот
же, и если
он мне позволяет любить тебя, отчего
же запретит тебе платить мне взаимностью?
На другой день
он тотчас
же отправил нарочного в Кизляр за разными покупками; привезено было множество разных персидских материй, всех не перечесть.
— Разумеется, если хотите,
оно и приятно; только все
же потому, что сердце бьется сильнее. Посмотрите, — прибавил
он, указывая на восток, — что за край!
Вот мы и свернули налево и кое-как, после многих хлопот, добрались до скудного приюта, состоящего из двух саклей, сложенных из плит и булыжника и обведенных такою
же стеною; оборванные хозяева приняли нас радушно. Я после узнал, что правительство
им платит и кормит
их с условием, чтоб
они принимали путешественников, застигнутых бурею.
Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так
его в лес и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако
же, смотрю,
он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад; потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз и другой, все чаще и чаще… «Нехорошо, — подумал я, — верно, между
ними черная кошка проскочила!»
— Послушай, Бэла, ведь нельзя
же ему век сидеть здесь, как пришитому к твоей юбке:
он человек молодой, любит погоняться за дичью, — походит, да и придет; а если ты будешь грустить, то скорей
ему наскучишь.
Я отвечал, что много есть людей, говорящих то
же самое; что есть, вероятно, и такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование, как все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые
его донашивают, и что нынче те, которые больше всех и в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие, как порок. Штабс-капитан не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво...
Признаться, я частию для развлечения занялся этим. У меня был кусок термаламы, я обил ею гроб и украсил
его черкесскими серебряными галунами, которых Григорий Александрович накупил для нее
же.
— Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка; только никогда с этих пор мы не говорили о Бэле: я видел, что
ему будет неприятно, так зачем
же? Месяца три спустя
его назначили в е….й полк, и
он уехал в Грузию. Мы с тех пор не встречались, да, помнится, кто-то недавно мне говорил, что
он возвратился в Россию, но в приказах по корпусу не было. Впрочем, до нашего брата вести поздно доходят.
— Экой ты, братец!.. Да знаешь ли? мы с твоим барином были друзья закадычные, жили вместе… Да где
же он сам остался?..
Не прошло десяти минут, как на конце площади показался тот, которого мы ожидали.
Он шел с полковником Н…. который, доведя
его до гостиницы, простился с
ним и поворотил в крепость. Я тотчас
же послал инвалида за Максимом Максимычем.
Впрочем, это мои собственные замечания, основанные на моих
же наблюдениях, и я вовсе не хочу вас заставить веровать в
них слепо.
— Ах, точно, — быстро отвечал
он, — мне вчера говорили: но где
же он?
— Ну полно, полно! — сказал Печорин, обняв
его дружески, — неужели я не тот
же?.. Что делать?.. всякому своя дорога… Удастся ли еще встретиться, — Бог знает!.. — Говоря это,
он уже сидел в коляске, и ямщик уже начал подбирать вожжи.
Он посмотрел на меня с удивлением, проворчал что-то сквозь зубы и начал рыться в чемодане; вот
он вынул одну тетрадку и бросил ее с презрением на землю; потом другая, третья и десятая имели ту
же участь: в
его досаде было что-то детское; мне стало смешно и жалко…
— Да ведь вы
же были у
него?
Я понял
его: бедный старик, в первый раз от роду, может быть, бросил дела службы для собственной надобности, говоря языком бумажным, — и как
же он был награжден!
«Где хозяин?» — «Нема». — «Как? совсем нету?» — «Совсим». — «А хозяйка?» — «Побигла в слободку». — «Кто
же мне отопрет дверь?» — сказал я, ударив в нее ногою. Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью. Я засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белые глаза.
Он был слепой, совершенно слепой от природы.
Он стоял передо мною неподвижно, и я начал рассматривать черты
его лица.
«Ты хозяйский сын?» — спросил я
его наконец. — «Ни». — «Кто
же ты?» — «Сирота, убогой». — «А у хозяйки есть дети?» — «Ни; была дочь, да утикла за море с татарином». — «С каким татарином?» — «А бис
его знает! крымский татарин, лодочник из Керчи».
Хотя в ее косвенных взглядах я читал что-то дикое и подозрительное, хотя в ее улыбке было что-то неопределенное, но такова сила предубеждений: правильный нос свел меня с ума; я вообразил, что нашел Гётеву Миньону, это причудливое создание
его немецкого воображения, — и точно, между
ими было много сходства: те
же быстрые переходы от величайшего беспокойства к полной неподвижности, те
же загадочные речи, те
же прыжки, странные песни…
Легче птички она к
нему подскочила, нагнулась, подняла стакан и подала
ему с телодвижением, исполненным невыразимой прелести; потом ужасно покраснела, оглянулась на галерею и, убедившись, что ее маменька ничего не видала, кажется, тотчас
же успокоилась.
— Нет, видел: она подняла твой стакан. Если б был тут сторож, то
он сделал бы то
же самое, и еще поспешнее, надеясь получить на водку. Впрочем, очень понятно, что ей стало тебя жалко: ты сделал такую ужасную гримасу, когда ступил на простреленную ногу…
Когда
он ушел, ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?.. и как мы встретимся?.. и потом, она ли это?.. Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как надо мною. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те
же звуки… Я глупо создан: ничего не забываю, — ничего!
Я стал
его рассматривать, и что
же?.. мелкими буквами имя Мери было вырезано на внутренней стороне, и рядом — число того дня, когда она подняла знаменитый стакан.
— Впрочем, для тебя
же хуже, — продолжал Грушницкий, — теперь тебе трудно познакомиться с
ними, — а жаль! это один из самых приятных домов, какие я только знаю…
Прошла почти неделя, а я еще не познакомился с Лиговскими. Жду удобного случая. Грушницкий, как тень, следует за княжной везде;
их разговоры бесконечны: когда
же он ей наскучит?.. Мать не обращает на это внимания, потому что
он не жених. Вот логика матерей! Я подметил два, три нежные взгляда, — надо этому положить конец.
— Что
же, — сказал пьяный господин, мигнув драгунскому капитану, который ободрял
его знаками, — разве вам не угодно?.. Я таки опять имею честь вас ангажировать pour mazure… [на мазурку… (фр.)] Вы, может, думаете, что я пьян? Это ничего!.. Гораздо свободнее, могу вас уверить…
Из чего
же я хлопочу? Из зависти к Грушницкому? Бедняжка!
он вовсе ее не заслуживает. Или это следствие того скверного, но непобедимого чувства, которое заставляет нас уничтожать сладкие заблуждения ближнего, чтоб иметь мелкое удовольствие сказать
ему, когда
он в отчаянии будет спрашивать, чему
он должен верить: «Мой друг, со мною было то
же самое, и ты видишь, однако, я обедаю, ужинаю и сплю преспокойно и, надеюсь, сумею умереть без крика и слез!»
Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб
он не захотел приложить ее к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то:
их рождение дает уже
им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно так
же, как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара.
Я сидел у княгини битый час. Мери не вышла, — больна. Вечером на бульваре ее не было. Вновь составившаяся шайка, вооруженная лорнетами, приняла в самом деле грозный вид. Я рад, что княжна больна:
они сделали бы ей какую-нибудь дерзость. У Грушницкого растрепанная прическа и отчаянный вид;
он, кажется, в самом деле огорчен, особенно самолюбие
его оскорблено; но ведь есть
же люди, в которых даже отчаяние забавно!..
Наконец
они приехали. Я сидел у окна, когда услышал стук
их кареты: у меня сердце вздрогнуло… Что
же это такое? Неужто я влюблен? Я так глупо создан, что этого можно от меня ожидать.
С тех пор как поэты пишут и женщины
их читают (за что
им глубочайшая благодарность),
их столько раз называли ангелами, что
они в самом деле, в простоте душевной, поверили этому комплименту, забывая, что те
же поэты за деньги величали Нерона полубогом…
Женщины должны бы желать, чтоб все мужчины
их так
же хорошо знали, как я, потому что я люблю
их во сто раз больше с тех пор, как
их не боюсь и постиг
их мелкие слабости.
— Я думаю то
же, — сказал Грушницкий. —
Он любит отшучиваться. Я раз
ему таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин все обратил в смешную сторону. Я, разумеется,
его не вызвал, потому что это было
его дело; да не хотел и связываться…
У подошвы скалы в кустах были привязаны три лошади; мы своих привязали тут
же, а сами по узкой тропинке взобрались на площадку, где ожидал нас Грушницкий с драгунским капитаном и другим своим секундантом, которого звали Иваном Игнатьевичем; фамилии
его я никогда не слыхал.
— Дурак
же ты, братец, — сказал
он, — пошлый дурак!.. Уж положился на меня, так слушайся во всем… Поделом
же тебе! околевай себе, как муха… —
Он отвернулся и, отходя, пробормотал: — А все-таки это совершенно противу правил.
— Да, жаль беднягу… Черт
же его дернул ночью с пьяным разговаривать!.. Впрочем, видно, уж так у
него на роду было написано!..