Неточные совпадения
— Такой добрый молодой господин, — сказал он, отдавая это бремя, —
по всему видно было, боялся не столько за деньги, сколько за
меня. Такой добрый! А не даст себе на ногу наступить. Видно, рыцарская кровь поговаривает в нем, даром лек…
— Добрый молодой господин, — продолжал парень, — обо
мне не забыл… И
по дороге к Липецку, и как отъезжать изволил, наказывал
мне строго-настрого: не забудь, Якубек, смотри, скажи-де матушке,
я обещал женить вас… Матушка и добрый наш Ян, верно, не откажут
мне…
А
я, так и нижешь каждое словечко, будто на нитку, редкое проронил, разве-разве уж какое мудреное, не по-нашему сказано.
Гадал
я сначала, не по-чешски ли выучился.
— И впрямь! Экой
я простак!.. Вот, примерно сказать, бык с бараном хотели б кой о чем переговорить друг с другом; по-бараньи-то понимаю, и баран
меня, а по-быковски не знаю, и станешь в тупик.
— Не хочу солгать, милостивая госпожа! Только раз согрешил, нечаянно ослушался, сорвалось с языка. Зато мигом оправился: «Не подумайте, — молвил
я ему, — что вас называю бароном потому, что вы барон; а эдак у нас чехи и дейтчи называют всех своих господ, так и
я за ними туда ж
по привычке… Вот эдак мы все честим и вашу матушку, любя ее». Нет!
я себе на уме! Как впросак попаду, так другого не позову вытащить.
— Твоими молитвами, батюшка Григорий Андреевич! — отвечал Русалка. — А то где бы?
по тяжести грехов моих
меня бы и земля не снесла.
Ныне
я на тебя, завтра ты на
меня, скажем друг на друга, только такие дела, за которые Грозный потрясет
по маковке, а корня не тронет.
— Вступающим в брак господь наказывает оставить отца своего и матерь и прилепиться к жене. В такой же брак вступил и ты, государь всея Руси, приняв
по рождению и от святительской руки в дому божьем благословение на царство. Приложение сделай сам, господине! Умнее на твою речь сказать не сумею:
я не дьяк и не грамотей.
— И князь Лукомский, и толмач его Матифас показали, что хотели отравить тебя
по насылу Казимира, — отвечал Мамон с твердостью. — Пытал
я давать зелья лихим бабам; от одного макова зернышка пучило их, а собаку разорвало.
— Быти
по тому: живота не дать, кто сам посягает на чужую голову! (Тут он обратился к Курицыну, но, вспомнив, что он не сроден к поручениям о казнях, примолвил, махнув рукою:) Забыл
я, что курица петухом не поет. (При этих словах в глазах дьяка проникло удовольствие.) Мамон, это твое дело! Скажи моему тиуну московскому, да дворскому, чтобы литвина и толмача сожгли на Москве-реке. Сжечь их, слышишь ли? Чтобы другим неповадно было и помышлять о таких делах.
— Так ты, мой люба (великий князь погладил его
по голове, как наставник умного ученика), махни нынче же, сейчас, тихомолком в Верею… Скажем, захворал… Скачи, гони, умори хоть десяток лошадей, а в живых заставай князя Михайлу Андреевича… как хочешь, заставай!.. Улести лаской, духовною речью, а если нужно, пугни… и привози ко
мне скорей душевную грамоту, передает-де великому князю московскому свою отчину, всю без остатка, на вечные времена, за ослушание сына.
— Синьорина Анастасия, — прибавлял он, —
по белизне своей дитя снежного севера, но
по зною темно-карих глаз,
по неге, разлитой
по всей ее наружности, ни дать ни взять соотечественница моя. Если бы
я был живописец, то олицетворил бы ею пылающую зарю, когда она готова броситься в объятия своего лучезарного жениха.
— Ты словно летала со
мною по морям.
— Тогда разве ударю челом, и то матери сырой земле. А теперь нагрянула беда, только не на
меня, а на дом наш. Дьяк приехал
по приказу государя и поведал
мне…
— Располагайте
мною совершенно, — говорил он. — Вы, в несколько мгновений, так
меня очаровали, что
я… что
я… ну, право, если бы вы были женщина,
я влюбился бы в вас
по уши. Уверен, и вы не были б ко
мне равнодушны, потому… извольте видеть… какое-то сочувствие непостижимое… не правда ли?
Вот
я вам расскажу (здесь он начал считать
по пальцам): во-первых — боярин, во-вторых — воевода, в-третьих — окольничий, великий дворецкий (заметьте, есть и младшие), переводчик и так далее: казначей, печатник, дьяк, постельничий, спальничий, сокольничий, конюший, ясельничий, приказчик, шатерничий и многое множество других чинов.
— Виноват,
я окрестился по-здешнему.
Склонить Антонио к перемене имени
я не мог надеяться
по врожденной гордости его и твердости характера, да и почитал недостойным ни его, ни
меня даже разговор об этом.
По первому письму твоему и в случае согласия Антонио,
я тотчас переведу туда все мое имущество, а сам окончу дни в монастыре.
Цель моя также выполнение идеи высокой, изящной (
по крайней мере
я так думаю… в этом
я по крайней мере убежден).
И вот, когда на зов мой явились города и народы, когда каждый из них принес
мне по одной букве для божественной поэмы,
я не мог даже сложить этих разнородных букв в одно гармоническое слово.
— Так прочь, печальная мысль!.. Видишь, вот эти сотни домишек, эти десятки церквей сломаются
по одному слову Иоанна… Ах, друг мой, это будет храм, настоящий храм богоматери! Вступая в него, потомки произнесут с уважением имя Фиоравенти Аристотеля… Да, Антонио,
я не умру в нем.
— Антонио! Антонио! ты ли это говоришь?.. Только два дня здесь, еще не у дела, а уж молодая кровь твоя бунтует против разума, малейшие неприятности кидают тебя далеко от прекрасной цели. Так ли идут в битву для получения венца победного? Что сказал бы ты, бывши на моем месте?.. Неужели
я ошибся в тебе?.. Как бы то ни было, не узнаю твердой души, которая,
по словам твоим, готова идти в схватку с самою жестокою судьбой!..
—
Я предупреждал тебя, что ты попал среди народа-младенца, что ты находишься при вожде этого народа, великом
по многим отношениям, но все-таки принадлежащем своей стране и эпохе.
— Правда, правда,
я виноват. Но чтобы утешить твоего хворого старичка,
я дам ему эликсира долгой жизни — недавно изобретен. Скажи ему, жаль, что он не мог употребить его лет двадцать ранее; тогда бы прожил двадцать лет более. Но и теперь пускай принимает его капель
по десяти в воде, утром и вечером… надеюсь, он укрепит старичка… поддержит его хоть на время…
Ты отстань, отвяжись от
меня; не отвяжешься,
я возьму из костра дрова, положу дрова середи двора, как сожгу твое тело белое, что до самого до пепелу, и развею прах
по чисту полю, закажу всем тужить, плакати».
— Как вы узнаете, хотел
я сказать. Потом,
по временам головокружение и замирание сердца,
по временам что-то вроде чахотки и опять
по временам что-то вроде водяной,
по временам…
— Добро, верю матушке.
По голосу твоему слышу, ты не злодей. Вот видишь,
я — воевода, князь Холмский. Может быть, слыхал обо
мне.
— Не
я, не
я! — воскликнуло несколько голосов. Между ними был голос и доказчика. Думали, не подшутил ли над ним нечистый; знали, в какой милости властитель содержит лекаря, и опасались гнева Ивана Васильевича за то, что потревожили напрасно его любимца; опасались мщения самого басурмана-колдуна, который потому уж чародей, что выучился так скоро изъясняться по-русски — и не было более свидетельства, что беглеца видели у окна его. Мамон,
по своим причинам, не настаивал.
— Скажи ему, чтоб он крестился по-нашему, вставая от сна и на сон грядущий, — примолвила Анастасия. — Но… смотри, Андрюша, не выдай
меня, не погуби… отцу не открой… побожись.
— Грамота ль, по-вашему лист, нужна вам от моего великого императора, обладателя полувселенной, и вот (он указал на серебряный ковчежец, стоявший на столе)
я привез грамоту светлейшему вашему князю. Вы плохо честили
меня, но ваш государь далеко видит очами разума: он тотчас понял рыцаря Поппеля. За то мой повелитель предлагает великому князю, своему дражайшему другу, пожаловать его в короли.
— Так поди, скажи ты, всесветный переводчик, своему светлейшему послу и рыцарю и барону, что он невежа; что, если желает
меня видеть, пусть явится ко
мне, Антону-лекарю,
по прозванию Эренштейну, просто — без баронства.
Взгляни на мои седины;
по летам моим
я мог бы быть отцом тебе, а ты зовешь
меня на безумную драку.
—
По фряжской пословице, что
меня Аристотель научил: «Тише едешь — дале будешь».
Я и тебя не неволю. Отец твой и ты служили
мне верно, хоть и некрещеные были. Ради спасения души молвил только о крещении.
— Не слишком ли во зло употребляет он эту осторожную медленность? — возразил Антон, вызванный на поле рассуждений, от которого душою был так далек. — Ты сказал
мне, что Иоанн хитрою политикой своей заранее все приготовил к покорению Твери.
Мне кажется, судя
по обстоятельствам, стоит ему только нагрянуть на нее страхом своего имени и войска, и тотчас достигнет цели, для которой он теперь тратит время.
— Немало стою здесь, а только и слышу в речи твоей: Иоанн, да Ахмат, да Софья и опять Ахмат да Иоанн. Не трунишь ли над старыми грехами моими?.. Крыться не хочу, было время, и
я оплошал, оробел, сам не знаю как. Кто этому теперь поверит? Правду молвить, и было чего бояться! В один час мог потерять, что улаживал годами и что замышлял для Руси на несколько веков. Господь выручил. Но…
по нашей пословице, кто старое помянет, тому глаз вон. Оправь
меня в этом деле перед немцем. Спи здорово, Аристотель!
— Полонил
я только одну красавицу, разумную думушку, — отвечал Хабар, — она шепнула
мне полюбовное слово и вам велела молвить: родные-то мы, братцы,
по святой
по Руси, родные скоро будем и
по батюшке Ивану Васильевичу. Приду
я к вам, мои кровные, припаду к вашим ногам, примите
меня, друженьки, во свою семью. Вам раскрою белу грудь мою: выроньте в нее семя малое, слово ласково разрастется широким деревцом. Снимите вы голову, не плачьте
по волосам; помилуете — буду ввек вам рабыней-сестрой.
Приемыш мой спал;
мне было не до сна — того и гляди, крышу снесет и
по бревну животы размечет.
Вдруг слышу, что-то сзади
меня пахнуло холодом, инда поперек
меня хватило; смотрю, стоит передо
мной старик — высокий, седой, голова встрепанная, аки у сосны, борода
по колено, не менее доброй охапки чесаного льну, белехонька, словно у нашего брата, коли суток двое безвыходно помелешь; глаза серые, так и нижут тебя насквозь, тулуп шерстью вверх.
И дорожки-то ко
мне всегда гладки да катки, словно
по первому белопуту, и…
— Видала не раз. На коня ли садится — под ним конь веселится. Скачет ли — что твой вихрь
по вольному полю! — конь огнем пышет, под собою земли не слышит.
По лугу ль едет? — луг зеленеет; через воду? — вода-то лелеет. Не только видала, подивись, свет мой,
я была у него в хороминах.
— Откройся
мне, как
я тебе открылась, — продолжала Селинова, взяв ее руку и сжимая у своей груди. —
Я поболе тебя живу на свете… поверь
мне, легче будет… Ведь
по всему видно, что с тобой, радость моя, деется.
— Видит бог, пока
я жив, тому не бывать. Ее не отдали за моего сына, оставайся же она вечно в девках. Постригись она, зарой себя живую в землю, что
мне до того; а замужем ей не быть! Взгляни, друже, на
меня, на сына: это все их дело. — Сын Мамона, стоявший у постели, был бледен как смерть; из чахлой груди его
по временам отдавался глухой кашель, отзыв смерти, будто из-под склепа.
Потребуй от
меня чего хочешь, отдам тебе
по куску тела моего,
по капле крови; прикажи, вымолви только слово, и
я исполню его.
Ненавистен
я тебе, вели
мне убежать в землю далекую —
я убегу и изною там в тоске
по тебе, но исполню волю твою.
Я могу еще собрать части его: он тут еще (Аристотель ударил себя кулаком
по голове и в грудь), тут, пока
я жив.
Все, вместе с новым торжеством
по случаю завоевания Твери, давало
мне право приступить к выполнению моего создания.
— Теперь, — сказал Аристотель, с твердостью обратясь к лекарю, — иди к великому князю и скажи ему, что
я, не цепей убоясь, а исполняя обет пречистой, завтра ж начну строить дом божий,
по образцу владимирского.
— Не хотите говорить, ну так выслушайте. Вы не знаете, но
я ваш усерднейший слуга, ваш преданнейший из людей, знаю… Молва идет
по городу, может дойти до отца… приедет брат… тогда смерть ваша неизбежна… говорят, вы обольстили Ан…