Неточные совпадения
Дом двухэтажный, зеленый с белым, выстроен в ложнорусском, ёрническом, ропетовском стиле, с коньками, резными наличниками, петухами и деревянными полотенцами, окаймленными деревянными
же кружевами; ковер с белой дорожкой на лестнице; в передней чучело медведя, держащее в протянутых лапах деревянное блюдо для визитных карточек; в танцевальном зале паркет, на окнах малиновые шелковые тяжелые занавеси и тюль, вдоль стен белые с золотом стулья и зеркала в золоченых рамах; есть два кабинета с коврами, диванами и мягкими атласными пуфами; в спальнях голубые и розовые фонари, канаусовые одеяла и чистые подушки; обитательницы одеты в открытые бальные платья, опушенные мехом, или в дорогие маскарадные костюмы гусаров, пажей, рыбачек, гимназисток, и большинство из
них — остзейские немки, — крупные, белотелые, грудастые красивые женщины.
Нетерпеливо платят вперед деньги и на публичной кровати, еще не остывшей от тела предшественника, совершают бесцельно самое великое и прекрасное из мировых таинств — таинство зарождения новой жизни, И женщины с равнодушной готовностью, с однообразными словами, с заученными профессиональными движениями удовлетворяют, как машины,
их желаниям, чтобы тотчас
же после
них, в ту
же ночь, с теми
же словами, улыбками и жестами принять третьего, четвертого, десятого мужчину, нередко уже ждущего своей очереди в общем зале.
Он у жены под башмаком; был швейцаром в этом
же. доме еще в ту пору, когда Анна Марковна служила здесь экономкой.
— Я
ему говорю: «Иди, негодяй, и заяви директору, чтобы этого больше не было, иначе папа на вас на всех донесет начальнику края». Что
же вы думаете? Приходит и поверит: «Я тебе больше не сын, — ищи себе другого сына». Аргумент! Ну, и всыпал
же я
ему по первое число! Ого-го! Теперь со мной разговаривать не хочет. Ну, я
ему еще покажу!
Девицы с некоторой гордостью рассказывали гостям о тапере, что
он был в консерватории и шел все время первым учеником, но так как
он еврей и к тому
же заболел глазами, то
ему не удалось окончить курса.
Все
они относились к
нему очень бережно и внимательно, с какой-то участливой, немножко приторной жалостливостью, что весьма вяжется с внутренними закулисными нравами домов терпимости, где под внешней грубостью и щегольством похабными словами живет такая
же слащавая, истеричная сентиментальность, как и в женских пансионах и, говорят, в каторжных тюрьмах.
Был случай, что Симеон впустил в залу какого-то пожилого человека, одетого по-мещански. Ничего не было в
нем особенного: строгое, худое лицо с выдающимися, как желваки, костистыми, злобными скулами, низкий лоб, борода клином, густые брови, один глаз заметно выше другого. Войдя,
он поднес ко лбу сложенные для креста пальцы, но, пошарив глазами по углам и не найдя образа, нисколько не смутился, опустил руку, плюнул и тотчас
же с деловым видом подошел к самой толстой во всем заведении девице — Катьке.
— Ну и что
же ему за это?
— Так что
же? Я
его очень уважаю.
Он очень солидный.
Он медленно оценивал всех женщин, выбирая себе подходящую и в то
же время стесняясь своим молчанием.
Ему нравилась своим большим коровьим телом толстая Катя, но, должно быть, — решал
он в уме,она очень холодна в любви, как все полные женщины, и к тому
же некрасива лицом.
Впрочем, того
же самого добивались все мужчины даже самые лядащие, уродливые, скрюченные и бессильные из
них, — и древний опыт давно уже научил женщин имитировать голосом и движениями самую пылкую страсть, сохраняя в бурные минуты самое полнейшее хладнокровие.
— Отчего
же… я с удовольствием… Господин музыкант, пожалуйста, что-нибудь из легких танцев, — сказал
он, кладя серебро на фортепиано.
Она привела
его в свою комнату, убранную со всей кокетливостью спальни публичного дома средней руки: комод, покрытый вязаной — скатертью, и на
нем зеркало, букет бумажных цветов, несколько пустых бонбоньерок, пудреница, выцветшая фотографическая карточка белобрысого молодого человека с гордо-изумленным лицом, несколько визитных карточек; над кроватью, покрытой пикейным розовым одеялом, вдоль стены прибит ковер с изображением турецкого султана, нежащегося в своем гареме, с кальяном во рту; на стенах еще несколько фотографий франтоватых мужчин лакейского и актерского типа; розовый фонарь, свешивающийся на цепочках с потолка; круглый стол под ковровой скатертью, три венских стула, эмалированный таз и такой
же кувшин в углу на табуретке, за кроватью.
Нередко благодаря своему развязно привешенному языку и давно угасшему самолюбию втирался в чужую компанию и увеличивал ее расходы, а деньги, взятые при этом взаймы,
он не уносил на сторону, а тут
же тратил на женщин разве-разве оставлял себе мелочь на папиросы.
И
он сейчас
же, послушно, встав в смешную позу, начал декламировать...
Но у Анны Марковны
они сейчас
же заказали себе кадриль и плясали ее, особенно пятую фигуру, где кавалеры выделывают соло, совершенно как настоящие парижане, даже заложив большие пальцы в проймы жилетов.
Он знал, что Сонька была продана одному из скупщиков живого товара ее
же матерью, знал много унизительных, безобразных подробностей о том, как ее перепродавали из рук в руки, и
его набожная, брезгливая, истинно еврейская душа корчилась и содрогалась при этих мыслях, но тем не менее любовь была выше всего.
Их так
же, как Карла Карловича из оптического магазина и Володьку из рыбного, встречали очень радушно, с восторгами, криками и поцелуями, льстя
их самолюбию.
А через пять лет мы будем говорить: «Несомненно, взятка — страшная гадость, но, знаете, дети… семья…» И точно так
же через десять лет мы, оставшись благополучными русскими либералами, будем вздыхать о свободе личности и кланяться в пояс мерзавцам, которых презираем, и околачиваться у
них в передних.
Он так
же, как и Ярченко, знал хорошо цену популярности среди учащейся молодежи, и если даже поглядывал на людей с некоторым презрением, свысока, то никогда, ни одним движением своих тонких, умных, энергичных губ этого не показывал.
Но ведь будет
же он педагогом, руководителем юношества и, черт побери, даже отцом!
Ярченко
же спросил с утонченной любезностью, которая никогда
его не покидала...
— Если я вам не в тягость, я буду очень рад, — сказал
он просто. — Тем более что у меня сегодня сумасшедшие деньги. «Днепровское слово» заплатило мне гонорар, а это такое
же чудо, как выиграть двести тысяч на билет от театральной вешалки. Виноват, я сейчас…
— Так, так, так, Гаврила Петрович. Будем продолжать в том
же духе. Осудим голодного воришку, который украл с лотка пятачковую булку, но если директор банка растратил чужой миллион на рысаков и сигары, то смягчим
его участь. — Простите, не понимаю этого сравнения, — сдержанно ответил Ярченко. — Да по мне все равно; идемте.
Симеон не любил, когда приходили большими компаниями, — это всегда пахло скандалом в недалеком будущем; студентов
же он вообще презирал за
их мало понятный
ему язык, за склонность к легкомысленным шуткам, за безбожие и, главное — за то, что
они постоянно бунтуют против начальства и порядка.
Девицы сейчас
же узнали некоторых из студентов и побежали
им навстречу.
И тотчас
же девушки одна за другой потянулись в маленькую гостиную с серой плюшевой мебелью и голубым фонарем.
Они входили, протягивали всем поочередно непривычные к рукопожатиям, негнущиеся ладони, называли коротко, вполголоса, свое имя: Маня, Катя, Люба… Садились к кому-нибудь на колени, обнимали за шею и, по обыкновению, начинали клянчить...
— Очень, очень рад, — приветливо ответил Платонов и вдруг поглядел на Лихонина со светлой, почти детской улыбкой, которая скрасила
его некрасивое, скуластое лицо. — Вы мне тоже сразу понравились. И когда я увидел вас еще там, у Дорошенки, я сейчас
же подумал, что вы вовсе не такой шершавый, каким кажетесь.
Слова
его меня обескуражили и в то
же время окрылили.
И тогда
же он подумал (и впоследствии часто вспоминал об этом), что никогда
он не видел Женю такой блестяще-красивой, как в эту ночь.
Едва закрылась дверь за
его широкой, неуклюжей фигурой в сером платье, как тотчас
же Борис Собашников заговорил с презрительной резкостью...
Но
он тотчас
же, почти не глядя на репортера, каким-то глубоким, бессознательным инстинктом, увидел и почувствовал эти широкие кисти рук, спокойно лежавшие на столе, эту упорно склоненную вниз голову с широким лбом и все неуклюже-ловкое, сильное тело своего врага, так небрежно сгорбившееся и распустившееся на стуле, но готовое каждую секунду к быстрому и страшному толчку.
А Петровский, совершенно с тою
же целью и имея в виду ту
же Женю, пошел вслед за Борисом, чтобы взять у
него взаймы три рубля.
Ярченко послал через Симеона приглашение, и актер пришел и сразу
же начал обычную актерскую игру. В дверях
он остановился, в своем длинном сюртуке, сиявшем шелковыми отворотами, с блестящим цилиндром, который
он держал левой рукой перед серединой груди, как актер, изображающий на театре пожилого светского льва или директора банка. Приблизительно этих лиц
он внутренне и представлял себе.
Усевшись рядом с Ярченко,
он сейчас
же заиграл новую роль —
он сделался чем-то вроде старого добряка-помещика, который сам был когда-то в университете и теперь не может глядеть на студентов без тихого отеческого умиления.
Лихонин и Ярченко не захотели остаться у
него в долгу. Началась попойка. Бог знает каким образом в кабинете очутились вскоре Мишка-певец и Колька-бухгалтер, которые сейчас
же запели своими скачущими голосами...
Держась рукой за воображаемую цепочку и в то
же время оскаливаясь, приседая, как мартышка, часто моргая веками и почесывая себе то зад, то волосы на голове,
он пел гнусавым, однотонным и печальным голосом, коверкая слова...
— Будет шутить! — недоверчиво возразил Лихонин.Что
же тебя заставляет здесь дневать и ночевать? Будь ты писатель-дело другого рода. Легко найти объяснение: ну, собираешь типы, что ли… наблюдаешь жизнь… Вроде того профессора-немца, который три года прожил с обезьянами, чтобы изучить
их язык и нравы. Но ведь ты сам сказал, что писательством не балуешься?
Второе то, что этот
же распрекрасный кавалер, мало того, что хочет красоты, — нет,
ему подай еще подобие любви, чтобы в женщине от
его ласк зажегся бы этот самый «агонь безу-умнай са-та-ра-са-ти!», о которой поется в идиотских романсах.
И
он сам ведь в глубине души знает про этот профессиональный обман, но — подите
же! — все-таки обольщается: «Ах, какой я красивый мужчина!
Больше всего
они лгут, когда
их спрашивают: «Как дошла ты до жизни такой?» Но какое
же право ты имеешь ее об этом спрашивать, черт бы тебя побрал?!
Но зато какая страшная, голая, ничем не убранная, откровенная правда в этом деловом торге о цене ночи, в этих десяти мужчинах в — вечер, в этих печатных правилах, изданных отцами города, об употреблении раствора борной кислоты и о содержании себя в чистоте, в еженедельных докторских осмотрах, в скверных болезнях, на которые смотрят так
же легко и шутливо, так
же просто и без страдания, как на насморк, в глубоком отвращении этих женщин к мужчинам,таком глубоком, что все
они, без исключения, возмещают
его лесбийским образом и даже ничуть этого не скрывают.
И когда
они, перед тем как разъехаться, прощались друг с другом, то в
их глазах мелькало какое-то враждебное чувство, точно у соучастников одного и того
же грязного и ненужного преступления.
— Ах, да не все ли равно! — вдруг воскликнул
он сердито. — Ты вот сегодня говорил об этих женщинах… Я слушал… Правда, нового ты ничего мне не сказал. Но странно — я почему-то, точно в первый раз за всю мою беспутную жизнь, поглядел на этот вопрос открытыми глазами… Я спрашиваю тебя, что
же такое, наконец, проституция? Что она? Влажной бред больших городов или это вековечное историческое явление? Прекратится ли она когда-нибудь? Или она умрет только со смертью всего человечества? Кто мне ответит на это?
Ведь лопнет
же он когда-нибудь!
— А что
же? Если
они не смеются, а взаправду… А ты что, Женечка, мне посоветуешь?..
— Ах, дерево какое! — рассердилась Женя. — Что
же по-твоему, лучше: с проваленным носом на соломе сгнить? Под забором издохнуть, как собаке? Или сделаться честной? Дура! Тебе бы ручку у
него поцеловать, а ты кобенишься.
До сих пор еще, спустя десять лет, вспоминают бывшие обитатели Ямков тот обильный несчастными, грязными, кровавыми событиями год, который начался рядом пустяковых маленьких скандалов, а кончился тем, что администрация в один прекрасный день взяла и разорила дотла старинное, насиженное, ею
же созданное гнездо узаконенной проституции, разметав
его остатки по больницам, тюрьмам и улицам большого города.