Неточные совпадения
—
Да ведь я не об этом говорю, — досадливо морщится околоточный. — Вы вникните в мое положение… Ведь это служба. Господи,
и без того неприятностей не оберешься!
— Покраснеешь! — горячо соглашается околоточный.
Да,
да,
да, я вас понимаю. Но, боже мой, куда мы идем! Куда мы только идем? Я вас спрашиваю, чего хотят добиться эти революционеры
и разные там студенты, или… как их там?
И пусть пеняют на самих себя. Повсеместно разврат, нравственность падает, нет уважения к родителям, Расстреливать их надо.
А то целует-целует,
да как куснет за губы, так кровь аж
и брызнет… я заплачу, а ему только этого
и нужно.
—
Да,
да, мой грузинчик. Ох, какой он приятный. Так бы никогда его от себя не отпустила. Знаешь, он мне в последний раз что сказал? «Если ты будешь еще жить в публичном доме, то я сделаю
и тэбэ смэрть
и сэбэ сделаю смэрть».
И так глазами на меня сверкнул.
— А мне лимонаду
и апельсинов.
Да?
— Лимонаду бутылку —
да, а апельсинов — нет. Потом, может быть, я тебя даже
и шампанским угощу, все от тебя будет зависеть. Если постараешься.
— Так я спрошу, папашка, четыре бутылки пива
и две лимонаду?
Да?
И для меня хоть плиточку шоколаду. Хорошо?
Да?
—
Да вы не обижайтесь, господин. Конечно, за визит вы сами барышне отдадите. Я думаю, не обидите, она у нас девочка славная. А уж за пиво
и лимонад потрудитесь заплатить. Мне тоже хозяйке надо отчет отдавать. Две бутылки пива, по пятидесяти — рубль
и лимонад тридцать рубль тридцать.
—
Да, непременно сдачи, — твердо подчеркнул учитель. —
И прошу вас, чтобы больше никто не входил.
—
Да я бы взяла его, поганца старого, за ухо,
да подвела бы к зеркалу
и показала бы ему его гнусную морду.
В сад Тиволи оказывалось очень далеко,
да к тому же еще за входные билеты платить,
и цены в буфете возмутительные,
и программа давно окончилась.
—
Да, но должны же существовать какие-нибудь клапаны для общественных страстей? — важно заметил Борис Собашников, высокий, немного надменный
и манерный молодой человек, которому короткий китель, едва прикрывавший толстый зад, модные, кавалерийского фасона брюки, пенсне на широкой черной ленте
и фуражка прусского образца придавали фатоватый вид. — Неужели порядочнее пользоваться ласками своей горничной или вести за углом интригу с чужой женой? Что я могу поделать, если мне необходима женщина!
А ведь все мы, которые сейчас здесь стоим на улице
и мешаем прохожим, должны будем когда-нибудь в своей деятельности столкнуться с ужасным вопросом о проституции,
да еще какой проституции — русской!
— Так, так, так, Гаврила Петрович. Будем продолжать в том же духе. Осудим голодного воришку, который украл с лотка пятачковую булку, но если директор банка растратил чужой миллион на рысаков
и сигары, то смягчим его участь. — Простите, не понимаю этого сравнения, — сдержанно ответил Ярченко. —
Да по мне все равно; идемте.
— Ну
да! Ну конечно! — возразил Собашников, презрительно кривляясь. — У него такая прекрасная защита, как весь публичный дом.
И, должно быть, все вышибалы с Ямской — его близкие друзья
и приятели.
Да еще привкус закрытого учебного заведения с его наивностью, грубостью, сентиментальностью
и подражательностью.
—
Да. Такой помолится-помолится, потом зарежет, а потом умоет руки
и поставит свечу перед образом, — сказал Рамзес.
—
Да так… не стоит
и рассказывать… — уклончиво улыбнулся репортер. — Пустяк… Давайте-ка сюда вашу рюмку, господин Ярченко.
—
Да, — ответил репортер
и с благодарностью, ласково поглядел на студента. — Ну, что касается Сонечки, то ведь это абстрактный тип, — заметил уверенно Ярченко. — Так сказать, психологическая схема…
И все мы скажем: «
Да ведь это всё мы сами видели
и знали, но мы
и предположить не могли, что это так ужасно!» В этого грядущего художника я верю всем сердцем.
—
Да нет, отчего же? — возразил репортер. — Я сделаю самую простую
и невинную вещь, возьму Пашу сюда, а если придется — так
и уплачу за нее. Пусть полежит здесь на диване
и хоть немного отдохнет… Нюра, живо сбегай за подушкой!
—
Да нет, черт побери, я пойду
и приволоку его сюда. Честное слово, они оба славные ребята —
и Борис
и Васька. Но еще молоды
и на свой собственный хвост лают. Я иду за ними
и ручаюсь, что Борис извинится.
—
Да, но замечательнее всего то, что я совсем не имею высокой чести знать этого артиста столичных театров. Впрочем, здесь на обороте что-то еще написано. Судя по почерку, писано человеком сильно пьяным
и слабо грамотным.
—
Да, это верно, — сказал Ярченко. — Мне как-то навязали устроить этот благотворительный спектакль в Народном театре. Смутно мелькает у меня в памяти
и какое-то бритое гордое лицо, но… Как быть, господа?
— Мне все равно. Я его немножко знаю. Сначала будет кричать: «Кельнер, шампанского!», потом расплачется о своей жене, которая — ангел, потом скажет патриотическую речь
и, наконец, поскандалит из-за счета, но не особенно громко.
Да ничего, он занятный.
— Что? — встрепенулся студент. Он сидел на диване спиною к товарищам около лежавшей Паши, нагнувшись над ней,
и давно уже с самым дружеским, сочувственным видом поглаживал ее то по плечам, то по волосам на затылке, а она уже улыбалась ему своей застенчиво-бесстыдной
и бессмысленно-страстной улыбкой сквозь полуопущенные
и трепетавшие ресницы. — Что? В чем дело? Ах,
да, можно ли сюда актера? Ничего не имею против. Пожалуйста…
Да вот хочешь, я тебе сейчас пересчитаю по пальцам все случаи, когда проститутка непременно лжет,
и ты сам убедишься, что к лганью ее побуждает мужчина.
— Я, как анархист, отчасти понимаю тебя, — сказал задумчиво Лихонин. Он как будто бы слушал
и не слушал репортера. Какая-то мысль тяжело, в первый раз, рождалась у него в уме. — Но одного не постигаю. Если уж так тебе осмердело человечество, то как ты терпишь,
да еще так долго, вот это все, — Лихонин обвел стол круглым движением руки, — самое подлое, что могло придумать человечество?
— У меня язык не поганый, я причастие принимаю, — дерзко ответила женщина. — А ты, дурак, рога носишь. Ты сам шляешься по проституткам,
да еще хочешь, чтобы тебе жена не изменяла.
И нашел же, болван, место, где слюну вожжой распустить. Зачем ты детей-то приплел, папа ты злосчастный! Ты на меня не ворочай глазами
и зубами не скрипи. Не запугаешь! Сам ты б…!
—
Да, я знаю, что все эти фальшивые мероприятия чушь
и сплошное надругательство, — перебил Лихонин. — Но пусть я буду смешон
и глуп —
и я не хочу оставаться соболезнующим зрителем, который сидит на завалинке, глядит на пожар
и приговаривает: «Ах, батюшки, ведь горит… ей-богу горит! Пожалуй,
и люди ведь горят!», а сам только причитает
и хлопает себя по ляжкам.
— Ну
да, — сказал сурово Платонов, — ты возьмешь детскую спринцовку
и пойдешь с нею тушить пожар?
И, не отнимая рук от лица, вздрагивая плечами, она взбежала на крыльцо
и скрылась в доме, громко захлопнув
да собою дверь.
— Отчего же? Может быть… — сказал раздумчиво помещик. —
Да что: может быть, в самом деле, нас свел благоприятный случай! Я ведь как раз еду в К. насчет продажи одной лесной дачи. Так, пожалуй, вы того, наведайтесь ко мне. Я всегда останавливаюсь в Гранд-отеле. Может быть,
и сладим что-нибудь.
—
Да накажи меня бог! А впрочем, позвольте, молодой человек! Вы сами понимаете. Я был холостой,
и, конечно, понимаете, всякий человек грешен… Теперь уж, конечно, не то. Записался в инвалиды. Но от прежних дней у меня осталась замечательная коллекция. Подождите, я вам сейчас покажу ее. Только, пожалуйста, смотрите осторожнее.
Вечный шепот сзади тебя, когда ты проходишь: «Вот она, та самая, знаменитая!» Анонимные письма, наглость закулисных завсегдатаев…
да всего
и не перечислишь!
—
Да, уж ничего не поделаешь! Мои предки были всадниками
и грабителями. Однако, господа, не уехать ли нам?
—
Да это — глупости, — сказала Ровинская, — несколько месяцев лечения
и все пройдет.
Пускай они гниют, пускай переносят сифилис на своих жен, любовниц, матерей,
да,
да,
и на матерей,
и на отцов,
и на гувернанток,
и даже хоть на прабабушек.
—
Да.
И без всякой пощады. Вам, однако, нечего опасаться меня. Я сама выбираю мужчин. Самых глупых, самых красивых, самых богатых
и самых важных, но ни к одной из вас я потом их не пущу. О! я разыгрываю перед ними такие страсти, что ты бы расхохоталась, если бы увидела. Я кусаю их, царапаю, кричу
и дрожу, как сумасшедшая. Они, дурачье, верят.
— Делай, как знаешь. Конечно, это хорошо.
Да поглядите, девчонки, ведь она вся мокрая. Ах, какая дурища! Ну! Живо! Раздевайся! Манька Беленькая или ты, Тамарочка, дайте ей сухие панталоны, теплые чулки
и туфли. Ну, теперь, — обратилась она к Любке, — рассказывай, идиотка, все, что с тобой случилось!
Наконец они добрались до комнаты Лихонина. Ключа в двери не было.
Да обыкновенно ее никогда
и не запирали на ключ. Лихонин толкнул дверь,
и они вошли. В комнате было темно, потому что занавески были спущены. Пахло мышами, керосином, вчерашним борщом, заношенным постельным бельем, старым табачным дымом. В полутьме кто-то, кого не было видно, храпел оглушительно
и разнообразно.
—
Да будет проклят твой род в лице предков
и потомков!
Да будут они изгнаны с высот прекрасного Кавказа!
Да не увидят они никогда благословенной Грузии! Вставай, подлец! Вставай, дромадер аравийский! Кинтошка!..
—
Да вы не беспокойте себя, — возразила Любка, — мне
и здесь, на диване, будет хорошо. А вы устраивайтесь себе на кровати.
— Я здесь же, по этому коридору, у Соловьева. А ты, конечно, как средневековый рыцарь, доложишь обоюдоострый меч между собой
и прекрасной Розамундой?
Да?
— Вы уж, ради бога, на меня не сердитесь… Ведь вас Василь Василич?.. Не сердитесь, миленький Василь Василич… Я, право же, скоро выучусь, я ловкая.
И что же это вы мне всё — вы
да вы? Кажется, не чужие теперь?
— Да-а, — протянула она, как ребенок, который упрямится мириться, — я же вижу, что я вам не нравлюсь. Так что ж, — вы мне лучше прямо скажите
и дайте немного на извозчика,
и еще там, сколько захотите… Деньги за ночь все равно заплачены,
и мне только доехать… туда.
— До-ому сему
и всем праведно, мирно
и непорочно обитающим в нем… — заголосил было по-протодьяконски Соловьев
и вдруг осекся. — Отцы-святители, — забормотал он с удивлением, стараясь продолжать неудачную шутку.
Да ведь это… Это же… ах, дьявол… это Соня, нет, виноват, Надя… Ну
да! Люба от Анны Марковны…
Однако к середине обеда языки развязались у всех, кроме Любки, которая молчала, отвечала «
да»
и «нет»
и почти не притрогивалась к еде.
—
Да к тому же еще
и неграмотна.
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька
и мать // Велели звать,
и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу //
И всякого такого сброду…» — // «
И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
С душою, полной сожалений, //
И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; //
Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: //
И нас пленяли вдалеке // Рожок
и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана //
Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!