Неточные совпадения
Книжки, какие у меня были, я все очень скоро перечитал. От скуки —
хотя это сначала казалось мне неприятным — я сделал попытку познакомиться с местной интеллигенцией в лице ксендза, жившего за пятнадцать верст, находившегося при нем «пана органиста», местного урядника
и конторщика соседнего имения из отставных унтер-офицеров, но ничего из этого не вышло.
— Даю тебе честное слово. Ей-богу, я самый посторонний человек. Просто приехал сюда погостить на несколько месяцев, а там
и уеду. Если
хочешь, я даже никому не скажу, что был здесь
и видел вас. Ты мне веришь?
— Да я
и сам не знаю, как тебе сказать… Слышать-то я слышал, положим,
и даже
хотел когда-нибудь забрести к вам, а сегодня зашел случайно — заблудился… Ну, а теперь скажи, чего вы людей боитесь? Что они вам злого делают?
Я тотчас же вручил ей чай
и сахар. Это подействовало на старуху смягчающим образом,
и хотя она
и продолжала ворчать, но уже не в прежнем, непримиримом тоне.
Я
хотел ответить Олесе какой-нибудь шуткой
и не мог: слишком много искреннего убеждения было в ее словах, так что даже, когда она, упомянув про судьбу, со страшной боязнью оглянулась на дверь, я невольно повторил это движение.
Нельзя сказать, чтобы ее приглашение отзывалось особенной настойчивостью,
и я уже было
хотел отказаться от него, но Олеся, в свою очередь, попросила меня с такой милой простотой
и с такой ласковой улыбкой, что я поневоле согласился.
— Конечно,
хочу. Только, если бы можно было, не так уж страшно
и без кровопролития, пожалуйста.
Напрасно я истощал все доступные пониманию Олеси доводы, напрасно говорил в простой форме о гипнотизме, о внушении, о докторах-психиатрах
и об индийских факирах, напрасно старался объяснить ей физиологическим путем некоторые из ее опытов,
хотя бы, например, заговаривание крови, которое так просто достигается искусным нажатием на вену, — Олеся, такая доверчивая ко мне во всем остальном, с упрямой настойчивостью опровергала все мои доказательства
и объяснения… «Ну, хорошо, хорошо, про заговор крови я вам, так
и быть, подарю, — говорила она, возвышая голос в увлечении спора, — а откуда же другое берется?
Хотите, я вам в один день всех мышей
и тараканов выведу из хаты?
Его черные глаза следили за мною издали с упреком
и неудовольствием каждый раз, когда я собирался идти в лес,
хотя порицания своего он не высказывал ни одним словом.
— Ну вот это самое. Я тогда у старого помещика, господина Абросимова, эту халупу выпросила. Ну, а теперь будто бы купил лес новый помещик
и будто бы
хочет он какие-то болота, что ли, сушить. Только чего же я-то им помешала?
Я в неопределенных выражениях обещал похлопотать,
хотя, по правде сказать, надежды было мало. Если уж наш урядник отказывался «взять», значит, дело было слишком серьезное. В этот вечер Олеся простилась со мной холодно
и, против обыкновения, не пошла меня провожать. Я видел, что самолюбивая девушка сердится на меня за мое вмешательство
и немного стыдится бабушкиной плаксивости.
— Да… я
и сама
хотела… потом… подождите…
Она
хотела еще что-то прибавить, но только махнула рукой, поплелась своей дрожащей походкой в угол
и, кряхтя, закопошилась там над какой-то корзиной.
— Значит,
и раньше, еще до моей болезни, ты тоже могла, но только не
хотела оставаться со мною один на один… Ах, Олеся, если бы ты знала, какую ты причинила мне боль… Я так ждал, так ждал каждый вечер, что ты опять пойдешь со мною… А ты, бывало, всегда такая невнимательная, скучная, сердитая… О, как ты меня мучила, Олеся!..
—
И вовсе не от бабушки!.. Сама я этого не
хотела! — горячо, с задором воскликнула она.
— Почему ты не
хотела, Олеся? Почему? — спросил я обрывающимся от волнения голосом
и, схватив Олесю за руку, заставил ее остановиться.
Ты знаешь, я ведь
хотела тебя попросить, чтобы ты
и вовсе у нас перестал бывать.
— Олеся, ты теперь обо мне дурно подумала, — сказал я с упреком. — Стыдно тебе! Неужели
и ты думаешь, что я могу уехать, бросив тебя? Нет, моя дорогая. Я потому
и начал этот разговор, что
хочу сегодня же пойти к твоей бабушке
и сказать ей, что ты будешь моей женой.
— Что ж…
и бабушке у нас место найдется. (Признаться, мысль о бабушке меня сильно покоробила.) А не
захочет она у нас жить, так во всяком городе есть такие дома… они называются богадельнями… где таким старушкам дают
и покой,
и уход внимательный…
Дальше в этой думке рассказывается о том, как турки, не осилив Почаевской лавры приступом, порешили взять ее хитростью. С этой целью они послали, как будто бы в дар монастырю, огромную свечу, начиненную порохом. Привезли эту свечу на двенадцати парах волов,
и обрадованные монахи уже
хотели возжечь ее перед иконой Почаевской Божией матери, но Бог не допустил совершиться злодейскому замыслу.
Мне почудилось, что он
хочет еще что-то прибавить, очень важное для меня
и неприятное, мне показалось даже, что по лицу его скользнуло беглое выражение злой насмешки. Я нарочно задержался в дверях
и с вызовом оглянулся на Ярмолу. Но он уже, не глядя на меня, тащил за узду лошадь, которая вытягивала вперед шею
и осторожно переступала ногами.
— После обедни скандал здесь произошел, — продолжал Никита Назарыч, прерывая свою речь залпами хохота. — Перебродские девчата… Нет, ей-богу, не выдержу… Перебродские дивчата поймали здесь на площади ведьму… То есть, конечно, они ее ведьмой считают по своей мужицкой необразованности… Ну,
и задали же они ей встряску!..
Хотели дегтем вымазать, да она вывернулась как-то, утекла…
Мое предчувствие не обмануло меня. Олеся переломила свою боязнь
и пришла в церковь;
хотя она поспела только к середине службы
и стала в церковных сенях, но ее приход был тотчас же замечен всеми находившимися в церкви крестьянами. Всю службу женщины перешептывались
и оглядывались назад.
— Голубчик мой, — заговорила Олеся, медленно, с трудом отделяя одно слово от другого. — Хочется мне… на тебя посмотреть… да не могу я… Всю меня изуродовали… Помнишь… тебе… мое лицо так нравилось?.. Правда, ведь нравилось, родной?..
И я так этому всегда радовалась… А теперь тебе противно будет… смотреть на меня… Ну, вот… я…
и не
хочу…
— Олеся… А я как же? Обо мне ты
и думать даже не
хочешь! — воскликнул я, чувствуя, как во мне подымается горький, больной, недобрый упрек против Олеси.
— Об тебе я больше всего думаю, мой родной. Только… видишь ли… не судьба нам вместе быть… вот что!.. Помнишь, я на тебя карты бросала? Ведь все так
и вышло, как они сказали тогда. Значит, не
хочет судьба нашего с тобой счастья… А если бы не это, разве, ты думаешь, я чего-нибудь испугалась бы?
— Олеся, опять ты про свою судьбу? — воскликнул я нетерпеливо. — Не
хочу я в нее верить…
и не буду никогда верить!..
С стесненным, переполненным слезами сердцем я
хотел уже выйти из хаты, как вдруг мое внимание привлек яркий предмет, очевидно, нарочно повешенный на угол оконной рамы. Это была нитка дешевых красных бус, известных в Полесье под названием «кораллов», — единственная вещь, которая осталась мне на память об Олесе
и об ее нежной, великодушной любви.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не
хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней
и бровь не шевельнулась; // Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но
и следов Татьяны прежней // Не мог Онегин обрести. // С ней речь
хотел он завести //
И —
и не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он //
И не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… //
И недвижим остался он.
Сажают прямо против Тани, //
И, утренней луны бледней //
И трепетней гонимой лани, // Она темнеющих очей // Не подымает: пышет бурно // В ней страстный жар; ей душно, дурно; // Она приветствий двух друзей // Не слышит, слезы из очей //
Хотят уж капать; уж готова // Бедняжка в обморок упасть; // Но воля
и рассудка власть // Превозмогли. Она два слова // Сквозь зубы молвила тишком //
И усидела за столом.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана // Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел //
И молвил: «Вы ко мне писали, // Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я не
хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: // Себя на суд вам отдаю.