Неточные совпадения
— Н-да, братец
ты мой, ничего не поделаешь… Сказано: в поте лица твоего, — продолжал наставительно Лодыжкин. — Положим, у
тебя, примерно сказать, не лицо, а морда, а все-таки… Ну, пошел, пошел вперед, нечего под ногами вертеться… А я, Сережа, признаться сказать, люблю, когда эта самая теплынь. Орган
вот только мешает, а то, кабы не работа, лег бы где-нибудь на траве, в тени, пузом, значит, вверх,
и полеживай себе. Для наших старых костей это самое солнце — первая вещь.
— Иди-иди, дурашка, чего рот разинул! — подталкивал его шутливо старик. — Погоди,
вот дойдем до города Новороссийского
и, значит, опять подадимся на юг. Там действительно места, — есть на что посмотреть. Сейчас, примерно сказать, пойдут
тебе Сочи, Адлер, Туапсе, а там, братец
ты мой, Сухум, Батум… Глаза раскосишь, глядемши… Скажем, примерно — пальма. Удивление! Ствол у нее мохнатый, на манер войлока, а каждый лист такой большой, что нам с
тобой обоим укрыться впору.
— Две да пять, итого семь копеек… Что ж, брат Сереженька,
и это деньги. Семь раз по семи, —
вот он
и полтинник набежал, значит, все мы трое сыты,
и ночлег у нас есть,
и старичку Лодыжкину, по его слабости, можно рюмочку пропустить, недугов многих ради… Эх, не понимают этого господа! Двугривенный дать ему жалко, а пятачок стыдно… ну
и велят идти прочь. А
ты лучше дай хошь три копейки… Я ведь не обижаюсь, я ничего… зачем обижаться?
— Ах, Трилли, ах, боже мой!.. Ангел мой, я умоляю
тебя. Послушай же, мама
тебя умоляет. Ну прими же, прими лекарство; увидишь,
тебе сразу-сразу станет легче:
и животик пройдет,
и головка. Ну сделай это для меня, моя радость! Ну хочешь, Трилли, мама станет перед
тобой на колени? Ну
вот, смотри, я на коленях перед
тобой. Хочешь, я
тебе подарю золотой? Два золотых? Пять золотых, Трилли? Хочешь живого ослика? Хочешь живую лошадку?.. Да скажите же ему что-нибудь, доктор!..
—
Вот это — другое дело. Вежливость прежде всего. Ну а теперь немножко попрыгаем, — продолжал старик, протягивая невысоко над землею хлыст. — Алле! Нечего, брат, язык-то высовывать. Алле! Гоп! Прекрасно! А ну-ка еще, нох ейн маль… Алле! Гоп! Алле! Гоп! Чудесно, собачка. Придем домой, я
тебе морковки дам. А,
ты морковку не кушаешь? Я
и забыл совсем. Тогда возьми мою чилиндру
и попроси у господ. Может быть, они
тебе препожалуют что-нибудь повкуснее.
— Послушайте, старик, подойдите сюда, — силилась перекричать его барыня. — Ах, Трилли,
ты убьешь маму своим криком.
И зачем только пустили этих музыкантов! Да подойдите же ближе, еще ближе… еще, вам говорят!..
Вот так… Ах, не огорчайся же, Трилли, мама сделает все, что хочешь. Умоляю
тебя. Мисс, да успокойте же наконец ребенка… Доктор, прошу вас… Сколько же
ты хочешь, старик?
—
Вот те
и приравнял.
Ты так
и скажи своему барину, который железную дорогу строит, — возвысил голос дедушка. — Так
и скажи: не все, мол, продается, что покупается. Да!
Ты собаку-то лучше не гладь, это ни к чему. Арто, иди сюда, собачий сын, я т-тебе! Сергей, собирайся.
— Будет
тебе, старик, дурака-то валять. Где это видано всамделе, чтобы чужих собак заманивать? Чего
ты глазами на меня хлопаешь? Неправду я говорю? Прямо придем
и скажем: «Подавай назад собаку!» А нет — к мировому,
вот и весь сказ.
— А
ты, Сережа, не того… не сердись на меня. Собаку-то нам с
тобой не вернут. — Дедушка таинственно понизил голос: — Насчет пачпорта я опасаюсь. Слыхал, что давеча господин говорил? Спрашивает: «А пачпорт у
тебя есть?»
Вот она, какая история. А у меня, — дедушка сделал испуганное лицо
и зашептал еле слышно, — у меня, Сережа, пачпорт-то чужой.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!
И вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй
и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — //
И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй!
и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей
и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —