Неточные совпадения
Кроме
того,
что уже известно читателю, а именно,
что Хвалынцев принадлежит к числу дворян и средней руки землевладельцев Славнобубенской губернии, надобно знать еще,
что он четвертого курса университетский студент и ездил недавно на родину хоронить одинокого дядю да разделиться
с сестрой своей оставшимся после покойника наследством.
— Очень приятно! Очень приятно-с! — ответил полковник
с поклоном, отличавшимся
той невыразимо любезной, гоноровой «гжечностью», которая составляет неотъемлемую принадлежность родовитых поляков. — Я очень рад,
что вы приняли это благоразумное решение… Позвольте и мне отрекомендоваться: полковник Пшецыньский, Болеслав Казимирович; а это, — указал он рукой на двух господ в земско-полицейской форме, — господин исправник и господин становой… Не прикажете ли чаю?
Imaginez-vous [Вообразите, представьте себе (фр. ).], не хотят понять,
что они должны либо снести
те усадьбы, которые стоят ближе пятидесяти саженей к усадьбе помещика, либо, по соглашению
с помещиком, платить за них выкуп.
А между
тем к нему, точно так же, как и к Хвалынцеву, вздумали было нахлынуть сивобородые ходоки за мир, но генеральский адъютант увидел их в окно в
то еще время, как они только на крыльцо взбирались, и не успев еще совершенно оправиться от невольного впечатления, какое произвел на него тысячеголосый крик толпы, приказал ординарцам гнать ходоков
с крыльца, ни за
что не допуская их до особы генерала.
Поручик, юный годами и опытностью, хотя и знал,
что у русских мужиков есть обычай встречать
с хлебом и солью, однако полагал,
что это делается не более как для проформы, вроде
того, как подчиненные являются иногда к начальству
с ничего не значащими и ничего не выражающими рапортами; а теперь, в настоящих обстоятельствах, присутствие этого стола
с этими стариками показалось ему даже, в некотором смысле, дерзостью: помилуйте, тут люди намереваются одной собственной особой, одним своим появлением задать этому мужичью доброго трепету, а тут вдруг, вовсе уж и без малейших признаков какого бы
то ни было страха, выходят прямо перед ним, лицом к лицу, два какие-то человека, да еще со своими поднесениями!
— Да ведь это по нашему, по мужицкому разуму — все одно выходит, — возражали мужики
с плутоватыми ухмылками. — Опять же видимое дело — не взыщите, ваше благородие, на слове, а только как есть вы баре, так барскую руку и тянете, коли говорите,
что земля по закону господская. Этому никак нельзя быть, и никак мы
тому верить не можем, потому — земля завсягды земская была, значит, она мирская, а вы шутите: господская! Стало быть, можем ли мы верить?
— Эва-ся нет!.. Как нет!.. Мы доподлинно знаем,
что есть, — возражали ему
с явными улыбками недоверия. — Это господа, значит, только нам-то казать не хотят, а
что есть, так это точно,
что есть! Мы уж известны в
том!
Пшецыньский,
с особо энергическим красноречием, укорял мужиков-переговорщиков за
то,
что те выказали такое недоверие к словам генерала, а адъютант продолжал доказывать,
что личный труд — отнюдь не барщина.
Через несколько минут привели священника,
с крестом в руках, и послали увещевать толпу. И говорил он толпе на заданную
тему, о
том,
что бунтовать великий грех и
что надо выдать зачинщиков.
А в толпе все рос и крепчал гул да говор… волнение снова начиналось, и все больше, все сильнее. Увещания священника, исправника и предводителя не увенчались ни малейшим успехом, и они возвратились
с донесением,
что мужики за бунтовщиков себя не признают, зачинщиков между собою не находят и упорно стоят на своем, чтобы сняли
с них барщину и прочли настоящую волю, и
что до
тех пор они не поверят в миссию генерала, пока
тот не объявит им самолично эту «заправскую волю за золотою строчкою».
— Батальон, — жай! — раздалась
с лошади зычная команда командира, — и мгновенно блеснув щетиной штыков, ружья шаркнулись к ноге. Шомпола засвистали и залязгали своим железным звуком в ружейных дулах. Крестьянская толпа в
ту ж минуту смолкла до
той тишины,
что ясно можно было расслышать сухое щелканье взводимых курков.
Он не знал, зачем его арестовали и потом словно бы оставили и позабыли про него, не знал,
что делать завтра или, лучше сказать,
что с ним намерены делать, а между
тем дела требовали его в Славнобубенск.
И вместе
с тем барон так мил, так любезен, так галантен, так изящен, барон в дамском обществе осторожно и
с таким тактом дает чувствовать,
что он тоже большой руки folichon [Шалун (фр.).], пред которым тают и покоряются сердца женские…
Итак, если взвесить все эти ингредиенты, в виде Шписса, Анатоля, сыров и сигар, вин, повара, любезности хозяина и очаровательности самой хозяйки, входившие в состав совокупного угощения,
то нет ничего мудреного,
что блистательный гость, барон Икс-фон-Саксен, чувствовал себя в самом благодушнейшем настроении и расположен был питать и к Шписсу
с Анатолем, и к Непомуку Анастасьевичу, и
тем паче к самой прелестнейшей Констанции Александровне самые нежные, благоуханные чувствования.
Что касается до живых картин,
то тут madame Гржиб должна была появиться, во-первых, в виде «молодого грека
с ружьем», потом «царицей ночи» и наконец полупрозрачною «Вакханкой у ручья».
Сам Непомук никакого мнения не выразил, но Шписс вместе
с прелестным Анатолем помчались по всему городу и потом в клуб рассказывать интересные новости о
том, как они обедали нынче у губернатора вместе
с бароном Икс-фон-Саксеном, и
что при этом говорил барон, и
что они ему говорили, и как он отправился в Пчелиху самолично укрощать крестьянское восстание, и
что вообще барон — это un charmant homme [Очаровательный человек (фр.).], и
что они от него в восторге.
Прискакав на место, он, вопреки своим ожиданиям, не нашел ни площади, залитой массами народа, ни яростных воплей мятежа, ни кольев, ни дубин
с топорами: мужики самым обыденным порядком справлялись у себя, по своим дворам, около домашнего обихода, и ничто ни малейшим образом не подавало намека на
то, о
чем столь красноречиво извещало донесение.
— Оттого,
что ты дурак! —
с неудовольствием перекосив брови, буркнул
тот ему под нос.
Частный уже неоднократно оборачивал взоры на хихикавшую группу,
с выражением внушительной строгости, но его юпитеровские взгляды возбуждали еще более веселость компании. А эта веселость поддерживалась немало также и
тем обстоятельством,
что несколько школьников сбрызгивали капли талого воска на спину не догадывающегося об этом блюстителя порядка.
Многие пришли так себе, ни для
чего, лишь бы поболтаться где-нибудь от безделья, подобно
тому, как они идут в маскарад, или останавливаются поглазеть перед любой уличной сценой; многие прискакали для заявления модного либерализма; но чуть ли не большая часть пожаловала сюда
с целями совсем посторонними, ради одной демонстрации, которую Полояров
с Анцыфровым почитали в настоящих обстоятельствах делом самой первой необходимости.
— A monsieur Шписс!.. ведь вы
с ним,
что называется, les insèparables… [Неразлучные друзья (фр.).] Его тоже привлекли сюда симпатии и убеждения? — продолжала она все
с той же легкой улыбкой, замечая,
что ее вопросы начинают коробить прелестного правоведа.
— Благодару!.. благодару! — напирал он на советника
с своим польским акцентом. — Особливо за
то,
что не забыли замолвить словечко о награждении за труды службы и усердие. Это, знаете, и генералу должно понравиться. Прекрасная речь! Высокая речь!.. И чувство, и стиль, и мысль, и все эдакое!.. Вы, пожалуйста, дайте мне ее списать для себя: в назидание будущим детям, потомкам моим оставлю!.. Благодару! благодару вам!
— Ну, пойдем до кабинета: там теплее и покойнее… потолкуем… Я давно уж
с нетерпением ждал пана, — радушно говорил ксендз, предупредительно пропуская Пшецыньского в смежную комнату. — Сядай, муй коханы, сядай на
ту фотелю… ближе к камину!.. Ну,
то так ладне!..
Чем же мне подчивать пана?
— Ах, да!.. Чуть было не забыл! — остановил Кунцевич своего гостя, провожая его в прихожую. — Если пан увидит завтра утром пани Констанцию,
то пусть скажет,
что я заеду к ним часов около трех; надо внушить ей, пускай-ко постарается хоть слегка завербовать в стадо этого фон-Саксена… Он, слышно, податлив на женские речи… Может, даст Бог, и из этого барона выйдет славный баран! —
с обычным своим тихим и мягким смехом завершил Кунцевич, в последний раз откланиваясь Пшецыньскому.
—
То есть меня-то, собственно, оно нисколько не интересует, — уставя глаза в землю и туго, медленно потирая между колен свои руки, стал как-то выжимать из себя слова Полояров, — а я, собственно, потому только спрашиваю,
что люблю все начистоту: всегда, знаете, как-то приятней сразу знать,
с кем имеешь дело.
— Ну, уж я вам доложу-с — по моему крайнему убеждению вот как выходит, — заговорил Полояров, — я поляков люблю и уважаю; но коли поляк раз вошел на эдакую службу, так уж это такой подлый кремень, который не
то что нас
с вами, а отца родного не пощадит! Это уж проданный и отпетый человек! в нем поляка ни на эстолько не осталось! — заключил Ардальон, указывая на кончик своего мизинца, — и все безусловно согласились
с его компетентным мнением.
Но оказалось,
что майора теперь, пожалуй, не скоро сдвинешь
с точки его разговора. Петр Петрович тоже попал на любимую свою
тему и завербовал в разговор Татьяну Николаевну да Устинова
с Хвалынцевым. Он толковал своему новому знакомому о воскресной школе, которую, наконец-то, удалось ему, после многих хлопот и усилий, завести в городе Славнобубенске. Эта школа была его создание и составляла одну из первых сердечных его слабостей.
— «Ухмыляюсь» я, как вы выразились,
тому, — начала она еще
с большим спокойствием, —
что мне жалко вас стало. Ну,
что вы нас, девчонок, удивляете вашим радикализмом!.. Это не трудно. А жалко мне вас потому,
что вы сами ведь ни на горчичное зерно не веруете в
то,
что проповедуете.
— Эх, Ардальон Михайлович, полноте! —
с горьким сожалением покачала головой девушка. — Слышала я и видела,
что вы говорили и
что делали! Улучили минутку, когда квартальный куда-то отвернулся, а подъехала полицмейстерская пара впристяжку…Извините, но я бы очень хотела знать,
что случилось
с вами и
с вашим красноречием в
ту самую минуту?
— Э, помилуйте! А наглость-то на
что? Ведь у него
что ни имя,
то дурак;
что ни деятель не его покроя,
то подлец, продажный человек. Голос к
тому же у него очень громкий, вот и кричит; а
с этим куда как легко сделать себя умником! Вся хитрость в
том, чтобы других всех ругать дураками. Ведь тут кто раньше встал да палку взял —
тот и капрал.
Старик умел служить и точно исполнять приказания, умел когда-то стойко драться
с неприятелем и стоять под огнем, но никогда, во всю свою жизнь, и ни о
чем не умел просить какое бы
то ни было «начальство» или какую бы
то ни было «знатность». Поэтому и в данную минуту он почти совсем переконфузился, особенно встречая на себе этот неотводный, вопросительный взгляд губернаторши.
— Припомнил я, — начал Кунцевич, усевшись поближе к своему духовному сыну, — пан поведал мне раз,
что имеет знакомство
с майором Лубяньским. Цо
то есть за чловек тэн пан майор Лубяньский?
«Вот
те, бабушка, и Юрьев день!.. вот
те и сочувствие! —
с горечью помыслил он, — эдак-то и без вашего превосходительства обошлись бы… Выходит,
что просить не стоило!»
Иные отказывались от билетов, говоря,
что возьмут потом или
что уже взяли, другие поприсылали их обратно — кто при вежливо извинительных записочках, выставляя какое-нибудь благовидное препятствие к посещению вечера, а кто,
то есть большая часть, без всяких записок и пояснений, просто возвращали в
тех же самых, только уже распечатанных конвертах, чрез своего кучера или
с горничною, приказав сказать майору, «
что для наших, мол, господ не надо, потому — не требуется».
И майор очень сердился на
то,
что почти все кучера, возвращавшие билеты, переминаясь, просили у него же «на чаек-с».
— Эка штука три рубля! — говорил он фыркая и задирая голову. — Оттого и сочувствует,
что у Петра Петровича и у самого-то преподавание-то идет почитай
что на
тех же самых жандармственных принципах; а небойсь, кабы мы вели эту школу, так нам бы кукиш
с маслом прислал! Эта присылка только еще больше все дело компрометирует.
Полоярова все эти дни куда как сильно подмывало
с эффектом показать свою особу на публичной эстраде; но… хотя боязнь ареста и поуспокоилась в нем, однако же не настолько еще, чтобы рискнуть появлением пред публикой, и Полояров к
тому же полагал,
что уж если он заявит себя,
то должен заявить не иначе как только чему-нибудь сильно «в нос шибательным».
—
С такой,
что если раз уже сделана глупость,
то не следует повторять ее! — решительно отчеканил Устинов, не смутясь от полояровского взгляда.
Эта повестка вызывала его прибыть к его превосходительству в одиннадцать часов утра. Лаконизм извещения показался майору довольно зловещим. Он знал, он предчувствовал, по поводу
чего будут
с ним объяснения. И хуже всего для старика было
то,
что не видел он ни малейших резонов и оправданий всему этому делу.
—
Что касается меня, — продолжал директор, — я не нашел ничего против предложения его превосходительства и в принципе совершенно соглашаюсь
с ним. Остается только узнать на этот счет решение самого Феликса Мартыныча, и если Феликс Мартыныч согласен,
то…
— Да
что «ну-с»… «Ну-с» по-немецки значит орех! А я нахожу,
что все это глупость! Какая тут дуэль? По-моему, просто: коли повздорили друг
с другом, ну возьми друг друга да и потузи сколько душе твоей угодно!.. Кто поколотил,
тот, значит, и прав!.. А
то что такое дуэль, я вас спрашиваю? Средневековый, феодально-аристократический обычай! Ну, и к черту бы его!.. Но в этом в Подвиляньском все-таки этот гонор еще шляхетский сидит, традиции, знаете, и прочее… Так вот, угодно,
что ли, вам драться?
— А вот
что было бы не дурно! — придумал студент по прошествии некоторого времени. — У меня там, в нумере, есть
с собою револьвер, так мы вот
что: завтра утром встанем-ка пораньше да отправимся хоть в
ту же рощу… Я тебе покажу, как стрелять, как целить… все же таки лучше; хоть несколько выстрелов предварительно сделаешь, все же наука!
— Не стоит, мой ангел, ей-Богу, не стоит! — промолвил он
с равнодушной гримасой; — ведь уж коли всю жизнь не брал пистолета в руки, так
с одного урока все равно не научишься. Да и притом же… мне так сдается…
что в человека целить совсем не
то,
что в мишень, хоть бы этот человек был даже и Феликс Подвиляньский, а все-таки…
— Господин Устинов! — самым официальным образом обратился он к Андрею Павловичу. — Наш друг, Подвиляньский, поручил передать вам,
что после всего
того,
что мы узнали об вас вчера самым положительнейшим образом, он
с вами не дерется: порядочный и честный человек не может драться со шпионом Третьего отделения. И оскорбление ваше, значит, само себя херит!
Наконец, все эти удовольствия достойно увенчаются балом, который, так сказать, добьет милого неприятеля, ибо на бал madame Гржиб явится в блестящем ореоле своей красоты, прелестей, грации, своих брюсселей и своих брильянтов — и блистательный гость расстанется
с городом Славнобубенском, а главное,
с нею,
с самой представительницей этого города, вконец очарованным, восхищенным и… как он станет потом там, в высоких сферах Петербурга, восторженно рассказывать о
том, какой мудрый администратор Непомук Гржиб и
что за дивная женщина сама madame Гржиб, и как она оживляет и освещает собою темные трущобы славнобубенского общества, как умеет благотворить, заботиться о «своих бедных» и пр. и пр.
Анатоль целые утра проводил перед зеркалом, громко разучивая свою роль по тетрадке, превосходно переписанной писцом губернаторской канцелярии, и даже совершенно позабыл про свои прокурорские дела и обязанности, а у злосчастного Шписса, кроме роли, оказались теперь еще сугубо особые поручения, которые ежечасно давали ему
то monsieur Гржиб,
то madame Гржиб, и черненький Шписс, сломя голову, летал по городу, заказывая для генеральши различные принадлежности к спектаклю,
то устраивал оркестр и руководил капельмейстера,
то толковал
с подрядчиком и плотниками, ставившими в зале дворянского собрания временную сцену (играть на подмостках городского театра madame Гржиб нашла в высшей степени неприличным),
то объяснял что-то декоратору, приказывал о чем-то костюмеру, глядел парики у парикмахера, порхал от одного участвующего к другому, от одной «благородной любительницы» к другой, и всем и каждому старался угодить, сделать что-нибудь приятное, сказать что-нибудь любезное, дабы все потом говорили: «ах, какой милый этот Шписс! какой он прелестный!»
Что касается, впрочем, до «мелкоты» вроде подрядчика, декоратора, парикмахера и
тому подобной «дряни»,
то с ними Шписс не церемонился и «приказывал» самым начальственным тоном: он ведь знал себе цену.
—
Что это! Только-то! Это в пользу моих-то бедных? — произносит она
с милою, недовольною гримаскою; — фи, какой вы не добрый! Какой вы скупой! Извольте жертвовать больше, чтоб я могла поблагодарить вас, а
то когда бы знала я это, так и билета не дала бы вам.
«Трех граций» княжны изображали хотя и не совсем верно
с оригиналом,
тем не менее весьма многие любители нашли их удовлетворительными: они выставили себя перед публикой в кисейных туниках,
чего, собственно, для граций не полагается.
— Поскорей не можно… поскорей опять неловко будет: как же ж так-таки сразу после спектакля?.. Мало ль
что может потом обернуться! А мы так, через месяц, сперва Яроц, а потом я. Надо наперед отправить наши росписки,
то есть будто мы должны там, а деньги прямо на имя полиции; полиция вытребует кредиторов и уплатит сполна, а нам росписки перешлет обратно. Вот это так. Это дело будет, а
то так, по-татарски — ни
с бухты, ни барахты! — «Завше розумне и легальне и вшистко розумне и легальне!»
Слово святого костела и тайна конфессионала сделали,
с помощию Бога,
то,
что те лица и даже целые семейства, которые, живя долгие годы в чуждой среде, оставили в небрежении свой язык и даже национальность, ныне вновь к ним вернулись
с раскаянием в своем печальном заблуждении и
тем более
с сильным рвением на пользу святой веры и отчизны.