Неточные совпадения
В эту минуту, под впечатлением обстоятельств нынешнего
и прошлых
дней, им понятнее была одна только оглушительная, грозная сторона крика,
та сторона, которая заставляет скорее мелькать в воображении представления о бунтовщиках, кольях, топорах, дубинах…
— Да ведь это по нашему, по мужицкому разуму — все одно выходит, — возражали мужики с плутоватыми ухмылками. — Опять же видимое
дело — не взыщите, ваше благородие, на слове, а только как есть вы баре, так барскую руку
и тянете, коли говорите, что земля по закону господская. Этому никак нельзя быть,
и никак мы
тому верить не можем, потому — земля завсягды земская была, значит, она мирская, а вы шутите: господская! Стало быть, можем ли мы верить?
Увы!.. этот блестящий
и в своем роде — как
и большая часть молодых служащих людей
того времени — даже модно-современный адъютант, даже фразисто-либеральный в мире светских гостиных
и кабинетов, который там так легко, так хладнокровно
и так административно-либерально решал иногда, при случае, все вопросы
и затруднения по крестьянским
делам — здесь, перед этою толпою решительно не знал, что ему делать!
Дело было слишком свежо для
того, чтобы в памяти поручика стерлись некоторые эпизоды
и сцены мужицкого бунта.
Он не знал, зачем его арестовали
и потом словно бы оставили
и позабыли про него, не знал, что делать завтра или, лучше сказать, что с ним намерены делать, а между
тем дела требовали его в Славнобубенск.
И вот, в один прекрасный
день, славнобубенский губернатор, действительный статский советник
и кавалер Непомук Анастасьевич Гржиб-Загржимбайло, что называется, en petit comité кормил обедом новоприбывшего весьма важного гостя. Этим гостем была именно
та самая особа, которая, по заранее еще ходившим славнобубенским слухам, весьма спешно прибыла в город для расследования снежковского
дела и для наблюдения за общественным настроением умов.
— Ха, ха, ха! — в
том же тоне продолжал гость. —
И сейчас уже войско!..
И к чему тут войско?.. будто нельзя
и без войска делать эти вещи!.. Тут главное — нравственное влияние своей собственной личности, а не войско. Я уверен, что все это пустяки: просто-напросто мужички не поняли
дела; ну, пошумели, покричали — их за это наказать, конечно, следует… внушить на будущее время, но зачем же войско!
Немало утешал их дохленький Анцыфров, который все время старался корчить умильные гримасы, так, чтобы это выходило посмешнее,
и представлялся усердно молящимся человеком: он
то охал
и вздыхал,
то потрясал головою,
то бил себя кулаками в грудь,
то простирался ниц
и вообще желал щегольнуть перед соседними гимназистами
и барышнями своим независимым отношением к
делу религии
и церковной службы.
— Я-то? — отозвался Ардальон с
тою снисходительною усмешкою, какою взрослые улыбаются маленьким детям. — Вы, Лубянская, говорю я вам, вечно одни только глупости болтаете! Ну черта ли я заступлюсь за него, коли там
и без меня довольно! Мой голос пригодится еще сегодня же для более серьезного
и полезного
дела — сами знаете; так черта ли мне в пустяки путаться!
Мысль одобрена, но в исполнении своем остановилась за
тем лишь, что решительно никто не мог придумать, кому бы, в самом
деле,
и зачем,
и о чем именно послать телеграмму?
Насчет стипендии
дело пошло зажимисто
и разыгралось более как-то в молчанку, потому что идет оно скорее по части именитого купечества да на счет откупщика
и головы градского; а вот мысль об адресе признана весьма не дурною,
и тем паче, что адрес —
дело вполне современное
и для кармана не убыточное.
Ничего этого у нас, в сущности, нет
и не было, а вся штука в
том, что мы все, во-первых, добрые, очень добрые,
и сердце у нас какое-то мягкое, слюноточивое; а второе
дело, что все мы больно уж на брюхо горазды.
Все эти спичи по части прогресса, развития там симпатий, заявлений
и прочего — все это
то же самое, что бешемель при телятине,
то есть нечто, к самой сути
дела, пожалуй, вовсе
и не идущее.
А
тех, у которых есть родня, знакомства, семейства
и, главное, которые менее энергичны в
деле, —
тех позабираем
и отправим до казематов.
—
То есть меня-то, собственно, оно нисколько не интересует, — уставя глаза в землю
и туго, медленно потирая между колен свои руки, стал как-то выжимать из себя слова Полояров, — а я, собственно, потому только спрашиваю, что люблю все начистоту: всегда, знаете, как-то приятней сразу знать, с кем имеешь
дело.
— Все равно! — поправился он в
ту же минуту. — Мы вот вместе в гостях теперь у Лубянской, стало быть, вот уж вам
и есть, в данный момент, общее
дело.
— Я, кажется, знаю это, — подтвердил он, — но терпеть не могу, когда люди вообще сидят, ничего не делая! Папироску сосать — все-таки какое-нибудь занятие. Вот
и Лубянскую приучаю, да плохо что-то. Все это, доложу я вам, жантильничанье!.. Женственность, изволите видеть, страдает; а по-нашему, первым
делом каждая порядочная женщина,
то есть женщина
дела, должна прежде всего всякую эту женственность к черту!
— Для поддержки
дела осмеливаюсь просить ваше превосходительство принять его, в некотором роде, под свое покровительство… Мы предположили литературно-музыкальный вечер… надобно разрешение…
и потом если бы ваше превосходительство пожелали помочь нам своим сочувствием
и участием…
и вот тоже по части раздачи или рекомендации билетов,
то наша школа процвела бы благодаря вашему превосходительству.
«Вот
те, бабушка,
и Юрьев
день!.. вот
те и сочувствие! — с горечью помыслил он, — эдак-то
и без вашего превосходительства обошлись бы… Выходит, что просить не стоило!»
— Да-с, вот то-то оно
и есть! — в ответ на это поддразнивал его Полояров, который почти
дня не пропускал без
того, чтобы не побывать у Анны Петровны
и, заодно уж, позавтракать там, либо пообедать, либо чаю напиться. — А кабы мы-то делали, так у нас не
то бы было.
Суток за двое до назначенного
дня вдруг стало известно по городу, что графиня де-Монтеспан большой «раут» у себя делает, на котором будет весь элегантный Славнобубенск
и, как нарочно, дернула же ее нелегкая назначить этот «раут» на
то самое число, на которое
и майор назначил свой вечер.
— Эка штука три рубля! — говорил он фыркая
и задирая голову. — Оттого
и сочувствует, что у Петра Петровича
и у самого-то преподавание-то идет почитай что на
тех же самых жандармственных принципах; а небойсь, кабы мы вели эту школу, так нам бы кукиш с маслом прислал! Эта присылка только еще больше все
дело компрометирует.
Полоярова все эти
дни куда как сильно подмывало с эффектом показать свою особу на публичной эстраде; но… хотя боязнь ареста
и поуспокоилась в нем, однако же не настолько еще, чтобы рискнуть появлением пред публикой,
и Полояров к
тому же полагал, что уж если он заявит себя,
то должен заявить не иначе как только чему-нибудь сильно «в нос шибательным».
Эта повестка вызывала его прибыть к его превосходительству в одиннадцать часов утра. Лаконизм извещения показался майору довольно зловещим. Он знал, он предчувствовал, по поводу чего будут с ним объяснения.
И хуже всего для старика было
то, что не видел он ни малейших резонов
и оправданий всему этому
делу.
— Вам, милостивые государи, — начал директор, вздохнув с печально важным видом, — известно уже вчерашнее грустное происшествие; поэтому я избавлю себя от прискорбного труда повторять вам сущность его. Все вы
и без
того хорошо знаете
дело. Антон Антоныч, — обратился он к инспектору, — как распорядились вы с Шишкиным?
Оба приятеля опять на некоторое время остались вполне озадачены таким решительным поворотом
дела и не
то недоумело, не
то совещательно переглянулись между собою.
Наконец, студент пожелал учителю спокойной ночи
и удалился в его спальню, а
тот меж
тем долго
и долго еще сидел над своей книгой; только читалось ему нынче что-то плохо
и больно уж рассеянно, хотя он всеми силами напрягал себя, чтобы посторонней книгой отвлечь от завтрашнего
дня свои не совсем-то веселые мысли.
Анатоль целые утра проводил перед зеркалом, громко разучивая свою роль по тетрадке, превосходно переписанной писцом губернаторской канцелярии,
и даже совершенно позабыл про свои прокурорские
дела и обязанности, а у злосчастного Шписса, кроме роли, оказались теперь еще сугубо особые поручения, которые ежечасно давали ему
то monsieur Гржиб,
то madame Гржиб,
и черненький Шписс, сломя голову, летал по городу, заказывая для генеральши различные принадлежности к спектаклю,
то устраивал оркестр
и руководил капельмейстера,
то толковал с подрядчиком
и плотниками, ставившими в зале дворянского собрания временную сцену (играть на подмостках городского театра madame Гржиб нашла в высшей степени неприличным),
то объяснял что-то декоратору, приказывал о чем-то костюмеру, глядел парики у парикмахера, порхал от одного участвующего к другому, от одной «благородной любительницы» к другой,
и всем
и каждому старался угодить, сделать что-нибудь приятное, сказать что-нибудь любезное, дабы все потом говорили: «ах, какой милый этот Шписс! какой он прелестный!» Что касается, впрочем, до «мелкоты» вроде подрядчика, декоратора, парикмахера
и тому подобной «дряни»,
то с ними Шписс не церемонился
и «приказывал» самым начальственным тоном: он ведь знал себе цену.
Madame Чапыжникова начинает зорко наблюдать за madame Ярыжниковой
и за ее «халахоном», madame Ярыжникова следит за «предметом» madame Чапыжниковой,
и глядь, на другой
день madame Пруцко, которая тоже под сурдинку придерживается
той пословицы, что «грех сладок, а человек падок», начинает повествовать по секрету Фелисате Егоровне: «Душечка моя! слышали вы, срам какой!
Купец Ласточкин действительно не возжелал отпустить им материи, а madame Oiseau [Мадам Вуазо (фр.).] не бралась шить
и ставить приклад, но княжны заявили о своем слезном горе Констанции Александровне, —
и ее превосходительство в
ту же минуту откомандировала Шписса к непокорному невеже Ласточкину, с приказанием немедленно отпустить подобающее количество разных материй, по приложенному реестру княжон, а модистку Oiseau велела позвать к себе, переговорила с нею о чем-то наедине —
и madame Oiseau в три
дня пошила костюмы на весь шестерик.
— Поскорей не можно… поскорей опять неловко будет: как же ж так-таки сразу после спектакля?.. Мало ль что может потом обернуться! А мы так, через месяц, сперва Яроц, а потом я. Надо наперед отправить наши росписки,
то есть будто мы должны там, а деньги прямо на имя полиции; полиция вытребует кредиторов
и уплатит сполна, а нам росписки перешлет обратно. Вот это так. Это
дело будет, а
то так, по-татарски — ни с бухты, ни барахты! — «Завше розумне
и легальне
и вшистко розумне
и легальне!»
Общество врагов растленно
и легкомысленно,
и та часть оного, которая наиболее оказывает сочувствие
делу для нее чуждому, поистине наиболее достойна величайшего презрения.
Польская земля, гордая любовию
и верою сынов своих, покраснела бы от сраму
и заплакала бы кровавыми слезами в
тот день, когда из недр ее могло бы народиться столько отщепенцев, столько Искариотов!
Лидинька Затц не спала еще
и, понятное
дело, с подобающим изумлением встретила посетителя, столь позднего, столь редкого
и притом в такую странную, необычную пору. Она еще более удивилась, когда
тот спросил о своей дочери. Лидинька не знала, где она,
и сегодня весь
день даже не видала ее. Майор ушел еще более озадаченный
и расстроенный.
Непомук вообще терпеть не мог, чтоб его беспокоили какими бы
то ни было
делами и официальностями в минуты наслаждения собственной его утробы,
и потому он уже кинул выразительно-строгий взгляд на смущенного чиновника, осмелившегося заведомо нарушить губернаторские привычки, как вдруг
тот почтительно доложил, что его преосвященство, владыка Иосаф, изволили пожаловать.
— Да, ваше превосходительство изволили совершенно справедливо заметить, — сказал он тихо
и медленно. — В наш век действительно появилось — к прискорбию истинной церкви — очень много людей, которые говорят, что их церковь в одном только сердце построена; но — странное
дело! я сам знаю очень много подобных
и почти всегда замечал при этом, что если церковь в сердце,
то колокольня непременно в голове построена…
и колокола вдобавок очень дурно подобраны.
Непомук не продолжал,
и разговор на этот раз прекратился. Веселое расположение духа его было поколеблено,
и завтрак испорчен.
Тем не менее это неприятное приключение не изменило программу нынешнего
дня,
и пикник устроился своим порядком.
Вам дается сроку два
дня на
то, чтобы подумать
и решиться.
— Для первого знакомства! — кивнул головой Свитка, дотронувшись краем своего стакана до налитого стакана Шишкина. — Мне очень приятно… Я здесь, знаете ли, совершенно один
и никого почти не знаю, ни с кем не знаком… Должно быть, у вас тут в Славнобубенске скука ужасная?..
То ли
дело, бывало, у нас, в Казани!.. Дивный город, я вам скажу! Вы не бывали?
— Если хотите поступать, я могу объяснить вам все
дело, как
и что, одним словом, весь ход, всю процедуру… Научу, как устроиться, заочно с профессорами познакомлю,
то есть дам их характеристики… Ну, а кроме
того, есть там у меня товарищи кое-какие, могу познакомить, дам письма, это все ведь на первое время необходимо в чужом городе.
Часу в восьмом вечера он уже сидел в гостях у нового своего знакомца.
Тот рассказывал ему о Казанском университете, о жизни в Казани… Потолковали
и о современном положении
дел вообще,
и о России в особенности. В речах Василия Свитки было очень много симпатий к Польше. Шишкин тоже вполне
разделял это чувство.
— Делать? а вот что делать, — пояснил Свитка. — Вы будете строго
и неуклонно исполнять
то, что вам укажут. Впоследствии, с моего разрешения, вы можете избрать себе двух помощников из надежных
и лично вам известных людей, но кроме вас, они точно так же не должны ничего
и никого знать, я
и сам точно так же никого не знаю. Понимаете?
И вот все, что вам предоставляется. Средства на ведение
дела вы будете получать от меня, а за измену
делу, предваряю вас, последует неминуемая кара.
—
Дело в
том, что
дня через два-три мы отправимся с вами по Поволжью: где пешочком, где на лодочке, а где
и конно, как случится; ну,
и станем мужичкам православным золотые грамоты казать. Понимаете-с? — прищурился Свитка. — Нынче вечером будьте у меня: я покажу вам экземплярчик,
и вообще потолкуем, условимся, а пока прощайте, да помните же хорошенько все, чтó сказал я вам.
Девушка постояла, посмотрела ему в спину, повернулась
и ушла. С больным чувством обиды возвратилась она домой, уселась на полу, на маленькую скамеечку, за каким-то коленкором, который в
тот день кроила,
и, положив на колени подпертую ладонями голову, заплакала тихо, беззвучно, но горько.
Фигурировал в ней откупщик Верхохлебов — в
те дни либерал
и патриот сольгородский, как ныне все такой же либерал
и патриот славнобубенский.
— Ну, для моего, я надеюсь, найдется! — с полною уверенностью заметил Ардальон. —
Дело, говорю вам, очень важное,
и вы будете мне даже весьма благодарны за
то, что я не пошел с ним помимо вас.
— Да не в
том сила-с! Каждый занимается чем может: кто от откупов наживается, плоть
и кровь народную высасывает, а кто литературным трудом добывает;
дело это, значит, от талантов
и от способностей. А вы скажите-ка мне лучше, узнаете ли вы кого-нибудь в господине Низкохлебове?
— А мне угодно сказать тебе, что ты дура! Как есть дура-баба несуразая! Ведь пойми, голова, что я тебе за этот самый твой пашквиль не
то что тысячу, а десяти, пятнадцати тысяч не пожалел бы!.. Да чего тут пятнадцать!
И все бы двадцать пять отдал!
И за
тем не постоял бы, кабы
дело вкрутую пошло! Вот лопни глаза мои, чтоб
и с места с этого не сойти, когда лгу… А потому что как есть ты дура, не умел пользоваться, так будет с тебя
и двух с половиною сотенек. Вот ты
и упустил всю фортуну свою! Упусти-ил!
Если все семена, брошенные мною на вашу почву, не пропали бесследно,
то я с полным моим уважением буду считать вас женщиной
дела, а как женщина
дела, вы не имеете даже права выставлять на первый план ваши личные, эгоистические желания
и чувства
и охотно покоритесь необходимости.
Заслыша звуки гармоники, в кабак повалила
и та кучка народа, что галдела пред крылечком. Солдатка приветливо ухмылялась, чуя хорошую выручку. Путники меж
тем, не обращая внимания на новых слушателей, продолжали свое
дело. Свитка переменил песню
и заиграл новую. Шишкин с
той же молодецкой ухваткой, выразительно подмигивая нескольким молодицам да девкам, ухарски подхватил ее...