Неточные совпадения
Обед был кончен, и общество перешло в гостиную, меблированную, как и все губернаторские гостиные,
или что одно и
то же — как и все губернаторские дома, где мебель и вся принадлежность, заведенные на казенный счет лет сорок
тому назад, всецело переходят по наследству от одного губернатора к
другому.
Иные отказывались от билетов, говоря, что возьмут потом
или что уже взяли,
другие поприсылали их обратно — кто при вежливо извинительных записочках, выставляя какое-нибудь благовидное препятствие к посещению вечера, а кто,
то есть большая часть, без всяких записок и пояснений, просто возвращали в
тех же самых, только уже распечатанных конвертах, чрез своего кучера
или с горничною, приказав сказать майору, «что для наших, мол, господ не надо, потому — не требуется».
Иным хотелось самолично участвовать в спектакле, в числе действующих лиц, дабы публично обнаружить свои таланты и прелести, причем особенно имелся в виду блистательный и дорогой гость: каждая мечтала так
или иначе затронуть его баронское сердце, и поэтому каждая наперерыв
друг перед дружкой изощряла все силы остроумия и фантазии насчет туалета: madame Чапыжниковой хотелось во что бы
то ни стало перещеголять madame Ярыжникову, a madame Пруцко сгорала желанием затмить их обеих, поэтому madame Чапыжникова тайком посылала свою горничную поразведать у прислуги madame Ярыжниковой, в чем думает быть одета их барыня, a madame Пруцко нарочно подкупила горничных
той и
другой, чтоб они сообщали ей заранее все таинства туалета двух ее приятельниц.
Оставшись, наконец, совершенно один, Петр Петрович долго стоял посредине комнаты не
то в каком-то растерянном раздумье, не
то в полном оцепенелом бессмыслии. Даже лицо его не выражало теперь никакого оттенка горя, тоски
или думы,
или другого какого ощущения, но не сказывалось в нем тоже и равнодушия, ни апатичной усталости, а было оно, если можно так выразиться, вполне безлично, безвыразительно.
Шишкин опять слегка смутился. Некоторое сомнение закралось ему в голову: случайно все это
или нет? Из
тех,
или шпионит? Но, взглянув внимательно на лицо своего знакомца и прочтя на нем полнейшее и открытое простодушие, он снова решил, что Свитка ни
то, ни
другое.
Они ни разу даже не подумали об этом чувстве, ни разу не позаботились заглянуть вовнутрь себя и дать себе отчет о
том, что это такое; слово «люблю» ни разу не было сказано между ними, а между
тем в этот час оба инстинктивно как-то поняли, что они не просто знакомые, не просто приятели
или друзья, а что-то больше, что-то ближе, теплей и роднее
друг другу.
А если кому из этих ораторов и удавалось на несколько мгновений овладеть вниманием близстоящей кучки,
то вдруг на скамью карабкался
другой, перебивал говорящего, требовал слова не ему, а себе
или вступал с предшественником в горячую полемику; слушатели подымали новый крик, новые споры, ораторы снова требовали внимания, снова взывали надседающимся до хрипоты голосом, жестикулировали, убеждали; ораторов не слушали, и они, махнув рукой, после всех усилий, покидали импровизованную трибуну, чтоб уступить место
другим или снова появиться самим же через минуту, и увы! — все это было совершенно тщетно.
Попечитель пожал плечами. Студенты передавали потом
друг другу, будто он отвечал, что не знает, почему университет закрыли. Но так ли это
или нет, а достоверно известно, что почти получасовые резоны и убеждения его имели
тот смысл, что объясняться на улице он не может, а даст ответ в университете.
Разговорам и расспросам с обеих сторон не было конца — и как это всегда бывает у хороших, сердечно близких и давно не видавшихся знакомых, которым есть что попередать
друг другу, — рассказы перебивались вопросами, вопросы рассказами, один разговор быстро, по мгновенно блеснувшему, кстати
или некстати, воспоминанию, сменялся
другим,
другой перебивался вдруг внезапным вопросом
или замечанием, затем опять переходил к продолжению старой, оставленной
темы.
— Хотите сигару
или папиросу? Только предупреждаю, сигаренка так себе, весьма посредственного достоинства, — говорил Свитка, подвигая студенту и
то и
другое. — Главное у меня — чтобы вы успокоились. Это прежде всего. Сидите, лежите, курите, пейте, а когда будете совсем спокойны — будем толковать.
Но когда уязвленная гордость, самолюбие и пренебреженная любовь болезненно напоминали ей, что ведь это она, она сама оставлена и забыта, что все это сделано для какой-то
другой — в душе ее закипало и ревнивое чувство злобы против Хвалынцева, и эгоистическое умаление
того самого поступка, который за минуту ей нравился и, может, продолжал бы нравиться, если бы Хвалынцев был для нее посторонним, чужим человеком, если б она любила не его
или никого не любила.
Девушка слегка колебалась, но потом в молчании и не глядя на него, медленно и холодно протянула ему руку. Бог ее знает — а только она и сама-то хорошенько не понимала, презирает ли, ненавидит ли,
или все еще любит этого человека. А по правде сказать, в ее чувстве к нему тлелось пока еще и
то, и
другое, и третье…
Впрочем, нельзя сказать, чтобы коммуна всегда оставалась пустой; иногда в ней, без всякой надобности и повода, целый день толкались ее обитатели,
или тот и
другой из них, а иногда хоть возьми ее всю да и выкради.
Но зато так же точно ровно ничего не значило ему в
другой раз, столкнувшись нос к носу с
тем же самым импровизированным приятелем, вдруг не узнать его
или не ответить на поклон. И ведь не
то, чтобы он и в самом деле не узнал человека, нет, узнал очень хорошо, но притворился незнакомым. Иногда у него это делается по миновании надобности в человеке
или по каким-либо расчетам, а иногда и вовсе без всяких расчетов, а просто так, потому лишь, что он — пан грабя Слопчицький.
Восточный человек бесился, выходил из себя и жестоко испытывал
то самое чувство, которое — увы! — он еще почти вчера называл гнусным и недостойным порядочного человека, проповедуя, что чувство это совершенно тождественно с
теми побуждениями, в силу которых пошляки и подлецы не позволяют
другому человеку надеть своего носильного платья
или брезгают пить из одного и
того же стакана одну и
ту же воду.
Однажды вечером, когда офицерский кабинет, он же и гостиная, и столовая, и зала, был таинственно освещен лампою под темным бумажным абажуром и, вместе с хозяином, казалось, представлял таинственное ожидание чего-то
или кого-то, когда вдруг послышался в этом кабинете тихий шелест женского платья и
то, что когда-то, во времена оны, называлось гармонией уст и созвучием поцелуев, — пан Бейгуш, среди страстных изъявлений своих восторженных чувств, объявил, что существование врознь
друг от
друга ужасно тяготит его, что долее так продолжаться не может
или иначе он пулю в лоб себе всадит.
Ни одной жалобы, ни одного упрека за все это время не вырвалось у Сусанны. Бейгуш ждал, что так
или иначе непременно будет и
то, и
другое, но ожидания его оказывались напрасны. Он стал замечать в жене даже нечто противное своим ожиданиям: она, незаметно от него, старалась экономничать и суживать не только свои прихоти, но и потребности, зачастую отказывая себе даже в извозчике.
Неточные совпадения
Поедет ли домой: и дома // Он занят Ольгою своей. // Летучие листки альбома // Прилежно украшает ей: //
То в них рисует сельски виды, // Надгробный камень, храм Киприды //
Или на лире голубка // Пером и красками слегка; //
То на листках воспоминанья, // Пониже подписи
других, // Он оставляет нежный стих, // Безмолвный памятник мечтанья, // Мгновенной думы долгий след, // Всё
тот же после многих лет.
Предметом став суждений шумных, // Несносно (согласитесь в
том) // Между людей благоразумных // Прослыть притворным чудаком, //
Или печальным сумасбродом, // Иль сатаническим уродом, // Иль даже демоном моим. // Онегин (вновь займуся им), // Убив на поединке
друга, // Дожив без цели, без трудов // До двадцати шести годов, // Томясь в бездействии досуга // Без службы, без жены, без дел, // Ничем заняться не умел.
Впрочем, редко случалось, чтобы это было довезено домой; почти в
тот же день спускалось оно все
другому, счастливейшему игроку, иногда даже прибавлялась собственная трубка с кисетом и мундштуком, а в
другой раз и вся четверня со всем: с коляской и кучером, так что сам хозяин отправлялся в коротеньком сюртучке
или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак;
другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше
той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о
том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу
или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя
или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Деревня показалась ему довольно велика; два леса, березовый и сосновый, как два крыла, одно темнее,
другое светлее, были у ней справа и слева; посреди виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и темно-серыми
или, лучше, дикими стенами, — дом вроде
тех, как у нас строят для военных поселений и немецких колонистов.