Неточные совпадения
— Мм… сомневаюсь, — покачал головой полковник, — да если бы
и удалось, я все-таки не рискнул бы отпустить вас. Помилуйте, на нас лежит,
так сказать, священная обязанность охранять спокойствие
и безопасность граждан,
и как же ж вдруг отпущу я вас, когда вся местность,
так сказать, в пожаре бунта? Это невозможно. Согласитесь сами, — моя ответственность… вы, надеюсь, сами вполне понимаете…
Для их
же собственной пользы
и выгоды денежный выкуп за душевой надел заменили им личной работой, — не желают: «мы-де ноне вольные
и баршшыны не хотим!» Мы все объясняем им, что тут никакой барщины нет, что это не барщина, а замена выкупа личным трудом в пользу помещика, которому нужно
же выкуп вносить, что это только
так, пока — временная мера, для их
же выгоды, — а они свое несут: «Баршшына да баршшына!»
И вот,
как говорится, inde iraе [Отсюда гнев (лат.).], отсюда
и вся история… «Положения» не понимают, толкуют его по-своему, самопроизвольно; ни мне, ни полковнику, ни г-ну исправнику не верят, даже попу не верят; говорят: помещики
и начальство настоящую волю спрятали, а прочитали им подложную волю, без какой-то золотой строчки, что настоящая воля должна быть за золотой строчкой…
— Ай-ай-ай, Лев Александрович!
Как же ж это вы
так легкомысленно относитесь к этому! «Пускай едет»! А
как не уедет? А
как пойдет в толпу да станет бунтовать, да
как если — борони Боже — на дом нахлынут? От подобных господчиков я всего ожидаю!.. Нет-с, пока не пришло войско, мы в блокаде, доложу я вам,
и я не дам лишнего шанса неприятелю!.. Выпустить его невозможно.
Как только в городе Славнобубенске была получена эстафета полковника Пшецыньского,
так тотчас казачьей сотне приказано было поспешно выступить в село Высокие Снежки
и послано эстафетное предписание нескольким пехотным ротам, расположенным в уезде на ближайших пунктах около Снежков, немедленно направиться туда
же.
А между тем к нему, точно
так же,
как и к Хвалынцеву, вздумали было нахлынуть сивобородые ходоки за мир, но генеральский адъютант увидел их в окно в то еще время,
как они только на крыльцо взбирались,
и не успев еще совершенно оправиться от невольного впечатления,
какое произвел на него тысячеголосый крик толпы, приказал ординарцам гнать ходоков с крыльца, ни за что не допуская их до особы генерала.
— Да ведь это по нашему, по мужицкому разуму — все одно выходит, — возражали мужики с плутоватыми ухмылками. — Опять
же видимое дело — не взыщите, ваше благородие, на слове, а только
как есть вы баре,
так барскую руку
и тянете, коли говорите, что земля по закону господская. Этому никак нельзя быть,
и никак мы тому верить не можем, потому — земля завсягды земская была, значит, она мирская, а вы шутите: господская! Стало быть, можем ли мы верить?
— Да
какие же мы бунтовщики! — послышался в толпе протестующий говор. —
И чего они
и в сам деле, все «бунтовщики» да «бунтовщики»! Кабы мы были бунтовщики, нешто мы стояли бы
так?.. Мы больше ничего, что хотим быть оправлены, чтобы супротив закону не обижали бы нас… А зачинщиков…
Какие же промеж нас зачинщики?.. Зачинщиков нет!
Либерально-почтительный адъютант был того
же мнения
и в душе даже
как будто подбодрился тем, что в
такую минуту близ него есть люди, разделяющие его собственное убеждение.
Такая мысль не могла не прийтись по вкусу гимназистам,
и потому исполнение ее нимало не замедлилось. Один шустрый мальчуган пробрался
как раз к частному, стал совсем близко его
и — точь-в-точь по рецепту Полоярова — опустясь с земным поклоном на колени, приблизил свечу свою к краю форменного пальто пристава. Толстый драп тотчас
же задымился
и распространил вокруг себя запах смрадной гари.
Вдруг подожженный частный обернулся
и поймал школьника на месте: тотчас
же он его цап за руку
и кивнул своему помощнику. Но
так как помощник не замечал начальничьего кивка, то частный самолично повел мальчугана из церкви.
— Я-то? — отозвался Ардальон с тою снисходительною усмешкою,
какою взрослые улыбаются маленьким детям. — Вы, Лубянская, говорю я вам, вечно одни только глупости болтаете! Ну черта ли я заступлюсь за него, коли там
и без меня довольно! Мой голос пригодится еще сегодня
же для более серьезного
и полезного дела — сами знаете;
так черта ли мне в пустяки путаться!
Потом с точно
таким же наслаждением он наполнил другую для самого себя
и, придвинув возможно ближе свое кресло, уселся
как раз против Пшецыньского, затем, тихо дотронувшись обеими ладонями до его коленей
и пытливо засматривая в его глаза, спросил каким-то нежно-ласковым,
как бы расслабленным
и в то
же время таинственно-серьезным тоном...
— Юж! — махнув рукою, тихо засмеялся ксендз-пробощ. —
И теперь вот, я думаю, где-нибудь по кабакам шатается! На другой
же день,
как приехал,
так и отправился в веси. Лондонских прокламаций понавез с собою — ловкий человек, ловкий!
Лучше
же умыть руки, сделать достодолжное
и — дальнейшее предоставить администрации:
как там себе хотят,
так пусть
и делают, абы мы в стороне были!
— С
какой же стати! Да
и что
же за шутки? Разве
такими вещами можно шутить?
— Ой, нет!
Как же ж таки-так до бискупа? До бискупа дойдут своим чередом. Там уж у нас есть надежные люди — на них
и отправим. А там уж передадут… Я думаю
так, что рублей четыреста сам я пошлю, а об остальных попрошу пана Болеслава, либо Подвиляньский пусть поручит пану Яроцю, а то неловко одному переправлять
такую большую сумму.
— Поскорей не можно… поскорей опять неловко будет:
как же ж так-таки сразу после спектакля?.. Мало ль что может потом обернуться! А мы
так, через месяц, сперва Яроц, а потом я. Надо наперед отправить наши росписки, то есть будто мы должны там, а деньги прямо на имя полиции; полиция вытребует кредиторов
и уплатит сполна, а нам росписки перешлет обратно. Вот это
так. Это дело будет, а то
так, по-татарски — ни с бухты, ни барахты! — «Завше розумне
и легальне
и вшистко розумне
и легальне!»
Она
такой же приятель мой,
как и те.
— Это, наконец, уж Бог знает чтó
такое! — в прежнем тоне продолжал Непомук; — до которых
же пор будут продолжаться эти вмешательства!.. Ведь я не вмешиваюсь в его управление, с
какой же стати он в мое вмешивается? Этого, наконец, уже нельзя более терпеть,
и я решительно намерен сделать представление об ограждении себя на будущее время.
«Ведь не может
же быть, чтобы мистификация! Да
и с
какой же стати?» — рассуждал он сам с собою. — «
Какой же дурак, ради одной шутки, станет посылать
такие деньги? А если кто-нибудь
и решился оказать мне помощь,
так тот, конечно, не стал бы шутить
и издеваться надо мною. Это было бы несообразно».
Шишкина
так и подмывало схватиться с места
и сказать ему: «Ан, нет, мол, есть
же! есть!»
и показать в подтверждение полученное им письмо
и деньги
и для окончательной убедительности признаться, что сам он член тайного общества
и что, стало быть, русские не совсем уж круглые дураки
и презренные рабы,
какими изволит изображать их господин Свитка. Однако
же попридержал на время свою прыть «под страхом неминуемой ответственности».
— Что
же я обязан делать? — пожав плечами, спросил юноша. Дело выходило совсем не
так,
как мечтал он,
и в мечтах оно казалось ему лучше, красивее как-то.
Он как-то все не верил в чистоту полояровского великодушия,
и порою казалось ему, будто брака этого никогда не будет, что, впрочем, нисколько его
и не печалило, лишь бы только быть уверенным, что она, чистая голубка его, осталась
такою же,
как и прежде; но… этой-то уверенности
и не хватало ему.
Как часто бывает с человеком, который в критическую минуту полнейшего отсутствия
каких бы то ни было денег начинает вдруг шарить по всем карманам старого своего платья, в чаянии авось-либо обретется где какой-нибудь забытый, завалящий двугривенник, хотя сам в то
же время почти вполне убежден, что двугривенника в жилетках нет
и быть не может, —
так точно
и Ардальон Полояров, ходючи по комнате, присел к столу
и почти безотчетно стал рыться в ящиках, перебирая старые бумаги, словно бы они могли вдруг подать ему какой-нибудь дельный, практический совет.
Фигурировал в ней откупщик Верхохлебов — в те дни либерал
и патриот сольгородский,
как ныне все
такой же либерал
и патриот славнобубенский.
«Что
же, коли напечатать ее? — грустно раздумывал Полояров, очутясь уже вне кабинета, — ведь тут не более
как два с половиной листа печатных, а дадут за них… ну, много-много, коли по пятидесяти с листа…
И то уж красная плата! Значит, за все сто двадцать пять, а гляди,
и того меньше будет… Что ж, пятьсот рублей цена хорошая, ведь это выходит по двести с листа. Да
такой благодати вовек не дождешься! Ну его к черту, помирюсь
и на этом!»
— Да; вот
как поляки, например, те тоже
так рассуждают, — сказал Свитка. — Их тоже в Польше уж
как ведь мучают!
И казнят,
и огнем жгут,
и в Сибирь ссылают тысячами, а они все терпели
и терпят… Только собираются всем народом в церковь Богу молиться за свое горе, чтобы Бог избавил их, а в них тут, в самом
же храме Божьем, из ружья стреляют, штыками колют…
и женщин,
и малых детей, всех без разбору!
— Хм… злы-то, оно, может,
и злы, да ведь кто
же волю-то дал? Ведь царь дал? А солдаты чьи? Все царские
же?
Так как же ж царь пошлет солдат бить крестьян за свою
же волю? Это ты, малый, невесть что городишь! Тут, верно, что-нибудь да не
так!..
— Ишь ты,
как бурлаки-то песни играют! — восхищались в кучке народа. — Ай, ляд
же дери их!.. Хорошо, биря!.. Чтó
и говорить!..
И отколь это
такие развеселые.
Граф поклонился ему точно
так же,
как и хозяевам, то есть почтительно
и в то
же время с неимоверным, хотя
и притворно-скромным достоинством: «Древнеродовитый магнат, я нахожусь, по воле политических обстоятельств, в отчуждении
и несчастии, крест которых, впрочем, сумею нести на себе с полным человеческим
и гордо-молчаливым достоинством» — вот что выражал молчаливый поклон его.
Гнут танцевал «по-гусарски», прохаживаясь более насчет пощелкиванья каблуками да позвякиванья шпорами, майор
же выступал,
как и всегда, истинным бурбоном, с
таким выражением лица
и всей фигуры,
как будто подходил к фельдмаршалу на ординарцы.
— Эх, ей-Богу,
и вы туда
же! — с некоторою досадой махнул он рукой. — От всех вокруг только
и слышишь «дело» да «дело», а
какое дело-то?..
Как подумать-то хорошенько,
так и дела-то никакого нет!
Она «за свободу чувства»,
как говорит она,
и совершенно искренно стоит за эту свободу, не понимая, что это
такое; притом
же Лидинька не убила, не уворовала вещи какой-нибудь, словом, не сделала ничего
такого, что на условном языке называется «подлостью».
С университетского двора прошло несколько человек студентов, которые объявили, что точно
такие же объявления вывешены на всех наружных дверях
и что — еще сюрприз! — лаборатория
и студентская библиотека,
как они сами в том убедились, точно
так же закрыты.
— То есть
как же так? — сомневаясь
и морщась, спросил Свитка.
Некоторые вестовщики распространяли, под рукой, слухи, будто студентов в крепости пытают, что их будут ссылать в Сибирь, расстреливать,
и много еще подобных нелепостей,
и эти последние нелепости, точно
так же,
как и вести основательные, находили-таки свое приложение в некоторых сферах общества
и распространялись даже усерднее
и скорее, чем известия более положительного
и разумного свойства.
—
Какие мерзости! — вырвалось у нее с негодованием, когда она дочла до последней строки. — Неужели это правда? Неужели у вас
такие нелепости распространяются
так же легко
и быстро,
как в Славнобубенске?
— Устинов прав: среда, действительно, тот
же палач
и деспот, — тихо сказал он; —
как ее ни презирай, а она, помимо твоего презрения, даст-таки почувствовать себя слишком чувствительным образом.
«
Как я приду к ней? Что я скажу ей?.. Она ведь ждет меня, она сама, может,
так же страдает», — думалось ему. — «Нет, надо сделать!.. надо сейчас доказать им… Но, Господи! Что
же я сделаю!.. О, будь толпа за меня, будь я по-прежнему без малейшей тени в ее глазах, я был бы силен ею… я все бы сделал тогда, все было бы
так легко
и так просто… а теперь, черт знает, словно будто бы связан по рукам
и ногам, словно будто бы паутиной какой-то спутан…»
— Ох, господин Хвалынцев, да
какой же вы, право, нервный! — говорил Свитка, качая головою, когда студент уселся уже в старое, но очень мягкое
и покойное кресло. — Ишь ведь,
и до сих пор нет-нет, а все-таки дергает лицо дрожью!
— Что вы не шпион, то в этом безусловно убежден каждый честный
и порядочный человек, кто хоть сколько-нибудь знает вас, — с полным спокойствием
и весьма веско продолжал он; — что на каждого честного человека это слово, это нарекание производит
такое же действие,
как и на вас сию минуту — это вполне естественно, иначе
и быть не может; но что ваш арест вместе с товарищами ровно ни в чем не разубедил бы близоруких болванов, то это также не подлежит ни малейшему сомнению.
— Да уж
так. Доверьтесь мне во всем, пожалуйста! Я вам худого не желаю. Надобно, чтобы никому не было известно место вашего пребывания… Ведь почем знать,
и в Малой Морской ничем не обеспечены от внезапного обыска; а если ваша записка как-нибудь не уничтожится — лишний документ будет… Надо
как можно более избегать вообще документов. К чему подвергать лишним затруднениям если не себя, то других? Я лучше сам сейчас
же съезжу туда
и успокою насчет полной вашей безопасности.
— А
как знать, чем может быть для нас этот студент? — пожал плечами Лесницкий. — Смотреть,
как вы смотрите,
так мы ровно никого не навербуем. Если уже решено раз, что москали в наших рядах необходимы — надо вербовать их,
и чем скорее, чем больше, тем лучше. Кладите
же начало!
— Но в
каком же смысле
и в
каком роде будет наше знакомство? — спросил он. —
И не лучше ли, в
таком случае, не знакомиться нам вовсе?
Выпустить из рук своих Хвалынцева ему точно
так же не хотелось, да теперь это было бы
и нерасчетливо, после того
как ради его сделано уже столько подходов
и даже кое-что разоблачено до известной степени.
— Между этими лицами могут быть
и такие, которые уже посвящены кое во что, а будут
и такие, которые ровно ни о чем,
как и он
же, понятия не имеют
и не должны иметь.
— Моя прислуга — лакей
и девушка знают меня с детства
и очень мне преданы. Они
такие же поляки,
как и я,
и потому опасаться их нечего! — успокоила графиня; — а что касается моих знакомых, то хотя бы кто из них
и узнал как-нибудь, —
так что ж? У меня есть пятилетний сын, которому нужен уже гувернер. Для моих знакомых вы гувернер моего сына.
Докажите целому свету, что вы честные, справедливые люди, что вы
такие же славяне,
как и поляки,
и не хотите вешать
и стрелять своих братьев!
Свитка отсоветовал Хвалынцеву тотчас
же перебираться на старую квартиру. Он ему прямо, «
как старший», указывал оставаться у графини Маржецкой до того времени, пока не будет приискан надежный поручитель,
так как, в противном случае, полиция могла бы придраться к экс-студенту
и выслать его на родину в течение двух суток. В сущности
же, Свитка делал это для того, чтобы вновь завербованный адепт еще более укрепился в своем решении, а кто
же лучше графини мог поспособствовать этому?
В тот
же вечер он сообщил Цезарине о предложении Бейгуша
и ждал, что она встретит его слова
такой улыбкой,
какой обыкновенно встречаются всякие несерьезные, пустые идеи.