Неточные совпадения
Он не знал, что говорить, что предпринять, на что решиться, чувствовал, что ему
лучше всего было бы с
самого начала ничего не говорить и ни на что не решаться, но… теперь уже поздно, теперь уже зарвался — и потому, начиная терять последнее терпение, адъютант все более и более горячился и выходил из себя.
Живая душа в нем сказывалась, честная мысль сквозилась,
хороший человек чувствовался — человек, который не продаст, не выдаст, который если полюбит, так уж хорошо полюбит — всею волею, всею мыслью, всем желанием своим; человек, который смотрит прямо в глаза людям, не задумывается отрезать им напрямик горькую правду, и
сам способен столь же твердо выслушать от людей истину еще горчайшую.
Студент немножко сконфузился, почувствовав при этих словах маленькую неловкость: показалось оно ему больно уж оригинальным; но он тотчас же и притом очень поспешно постарался
сам себя успокоить тем, что это, мол, и
лучше, — по крайней мере без всяких церемоний, и что оно по-настоящему так и следует.
— Да так… не хотелось бы дома, — замялся Ардальон, — неровно и в
самом деле полиция… жандармы… Уж
лучше эти дни кое-где по чужим местам переждать бы… Спокойнее!
— Обвинение столь важно, — перебил председатель, — что я полагаю
лучше допросить об этом первоначально
самого Шишкина… Пусть он нам скажет, внушал ли ему кто или нет. Антон Антонович, распорядитесь, пожалуйста, чтобы привели его сюда из карцера.
Об этом он
сам, конечно,
лучше знает.
— Как
сам знаешь, — пожал плечами ксендз. — Только думаю, что на полицмейстера натуральнее; а то что за корреспонденция у жандармов с бискупами! На полицмейстера спокойнее будет: его превелебна мосц писал уже, чтобы так поступать нам, уж они там знают!.. Им это
лучше известно!
«Нет, надо будет взять другие меры!.. Непременно другие меры!» — советовал он
самому себе. Но какие именно будут эти предполагаемые меры, старик не определял, и даже будто избегал такого определения: он только как бы утешал и баюкал себя тем, что меры непременно должны быть другими. «Хорошо бы всех этих господ тово… в шею! — показал он выразительным жестом, — чтобы и духом их тут не пахло! тогда будет отлично… тогда все как нельзя
лучше пойдет!.. Да-да, непременно другие меры»…
— И в
самом деле, ступайте-ка вы
лучше домой пока, — охотно поддакнул Полояров. — Только уж, пожалуйста, Петр Петрович, вы ее не тово… Уж теперь мне, как жениху, предоставьте право следить за ее поступками; не вам, а мне ведь жить-то с нею, так вы родительскую власть маленько тово… на уздечку. Ха-ха-ха! Так, что ли, говорю-то я? ась?..
— Эй, Калистрат Стратилактович, смотрите, чтоб не пришлось потом горько покаяться, — предостерег он весьма полновесно и внушительно; — знаете пословицу: и близок локоть, да не укусишь; так кусайте-ка, пока еще можно! Говорю,
сами благодарить будете! Вы ведь еще по прежним отношениям знаете, что я малый не дурак и притом человек предприимчивый, а нынче вот не без успеха литературой занимаюсь. Полноте! что артачиться! А вы
лучше присядьте, да выслушайте: это недолго будет.
Давайте
лучше дело начистоту: эта рукопись приготовлена мною для печати и отсылается завтра же в Питер, в
самых верных и надежных руках.
— Послушай-ко, Шишкин, штука
хорошая! — шепотом начал Свитка, чуть лишь они остались одни. — Ведь эти старцы имеют огромное влияние на народ; к ним вот сюда и подаяние приносят, и за советом, и за поучением идут — святыми почитают, — кабы этому старцу-то, что называется, очки втереть? Настроить бы полегоньку на такой лад, чтобы
сам подходящую песенку запел?.. А?.. Что ты на это скажешь?
— Нет, не все! Уж про поляка ты мне
лучше и не говори. Поляка, брат, я знаю, потому в этой
самой их Польше мы три года стояли. Первое дело — лядащий человек, а второе дело, что на всю-то их Польшу комар на хвосте мозгу принес, да и тот-то бабы расхватали! Это слово не мимо идет!
— А когда маракуете, так и нашу коммуну поймете.
Самое любезное дело! Дайте-ка папироску. У вас
хорошая.
— Да как же! Собрали сходку и торжественно изорвали свои матрикулы… Это факт утешительный! Нематрикулисты хотели помешать лекциям, но оказалось, что и мешать нечему: все
само собою сделалось как не надо
лучше.
— Да уж так. Доверьтесь мне во всем, пожалуйста! Я вам худого не желаю. Надобно, чтобы никому не было известно место вашего пребывания… Ведь почем знать, и в Малой Морской ничем не обеспечены от внезапного обыска; а если ваша записка как-нибудь не уничтожится — лишний документ будет… Надо как можно более избегать вообще документов. К чему подвергать лишним затруднениям если не себя, то других? Я
лучше сам сейчас же съезжу туда и успокою насчет полной вашей безопасности.
Хотя всего сообщенного было слишком мало для Константина Семеновича — он ждал, что Свитка увидит
самую Татьяну Николаевну и привезет от нее если не письмо, то хоть приветное, ободряющее, доброе слово — «но все же это
лучше чем ничего», решил он; «по крайней мере, беспокоиться и опасаться не станут».
— Вы говорите о нас, о русском молодом поколении, — обратился он к поручику. — Неужели вы думаете, что мы не понимаем, не чувствуем
сами все эти упреки, которые высказывают России? Но что же мы можем сделать? Ведь все это
хорошие слова, мы и
сами их хорошо умеем говорить, но вы скажите нам, чтó делать? Если тут нужно дело, укажите его!
Человек всегда склонен думать о себе
лучше, чем он есть на
самом деле, внутри своей сокровенной сущности.
Никогда ни малейшей тени едкой горечи, злобы, упрека или сарказма не вырвалось у нее при упоминании этого имени, словно бы и в
самом деле Хвалынцев был для нее не более как случайный, хотя и
хороший знакомый — и только.
— Знаю и могу, пожалуй, дать ее адрес, — сказала Татьяна, — только надо это вам сделать как-нибудь осторожнее, — с поспешной озабоченностью прибавила она. — Я не знаю, какие там у нее отношения с отцом, но, прежде чем ехать ему, мне кажется,
лучше бы вам
самим сперва съездить к ней и noвидаться.
— Погодите, посидите-ка
лучше с нами, дайте на себя поглядеть! — весело предложила она старому своему приятелю; — а мы
лучше дело-то вот как устроим: чем
самим вам ездить, так
лучше я напишу к ней записку, чтобы она приезжала сейчас же, безотлагательно, по очень важному делу, и на извозчике пошлю за нею человека. Это будет гораздо удобнее.
Расплодилось множество людей, желавших сделаться эффектными жертвами, людей, игравших роль того
самого матроса, который до того любил генерала Джаксона, что, не зная, чем бы
лучше доказать ему любовь свою, бросился с высоты мачты в море, провозгласив: «Я умираю за генерала Джаксона!» — И это великое множество, бесспорно, были в большинстве своем даже
хорошие и честные люди, и о них можно разве пожалеть, что такой энтузиазм не нашел себе тогда более достойного применения.
Моисею уже давно было не по душе то нравственное преобладание, которым пользовался в коммуне Полояров, тем более, что смышленый Моисей как нельзя
лучше понимал, что все это преобладание, всеми чувствуемое, но въявь никем не признаваемое, построено единственно на беспардонном нахальстве Ардальона, на его наглости, на его громком голосе и на его безапелляционно-авторитетном тоне, которым он решал, что все — дураки и пошляки и никто ничего не знает, не смыслит и не умеет, давая тем
самым чувствовать, что умен и сведущ один только он, Ардальон Полояров!
— Нет, это не годится! Это не подходящее! — порешил Полояров и в мелкие кусочки изорвал начатый донос свой. — Этим я только дам ему же лишние выгодные шансы против себя
самого. А
лучше бы что-нибудь другое!.. Но что ж другое?.. Что?
— Вот, вот оно-то
самое и есть! — с живостью подхватил пан Тадеуш. — А ты актер
хороший?
— Да так вот и выпустили! Что ж такое! — разводит руками Полояров. — Подержали-с, да и выпустили, потому убедились, что со мной ничего не поделаешь. Я и
сам, впрочем, не понимаю, как это они решились! Но это что! Нет-с, я вам
лучше скажу-с! Они меня подкупить хотели.
— Андрей Павлович, — серьезно начала в ответ ему Татьяна. — Во-первых, вы
сами, и притом один только вы,
лучше всех знаете те побуждения, какие свели меня с ними. Мне казался в них призрак серьезного, насущного и
хорошего дела, а я бездельем страдаю. Это одно. А во-вторых, не все же там были Фрумкины да Малгоржаны. Было кое-что посильнее и посерьезнее. Ведь не я одна заблуждалась: так же точно заблуждалось множество мне подобных!