Неточные совпадения
—
Что такое «виновати»!
Что это значит «виновати»?! Я тебя в последний
раз спрашиваю: ты не согласен?
И только один
раз смешался и сконфузился он, когда кто-то сообщил ему,
что в его отсутствие по Славнобубенску пошли было слухи, будто крестьяне снежковские его немножко тово… розгами посекли.
Хвалынцев во время службы несколько
раз останавливал глаза на обоих; но лицо девушки тянуло к себе его взоры более и чаще.
Раза два их взоры скрестились и встретились — и чувствовал он,
что выходит это невольно, как-то само собою.
— Ах, да!.. Чуть было не забыл! — остановил Кунцевич своего гостя, провожая его в прихожую. — Если пан увидит завтра утром пани Констанцию, то пусть скажет,
что я заеду к ним часов около трех; надо внушить ей, пускай-ко постарается хоть слегка завербовать в стадо этого фон-Саксена… Он, слышно, податлив на женские речи… Может, даст Бог, и из этого барона выйдет славный баран! — с обычным своим тихим и мягким смехом завершил Кунцевич, в последний
раз откланиваясь Пшецыньскому.
— Ну, уж я вам доложу-с — по моему крайнему убеждению вот как выходит, — заговорил Полояров, — я поляков люблю и уважаю; но коли поляк
раз вошел на эдакую службу, так уж это такой подлый кремень, который не то
что нас с вами, а отца родного не пощадит! Это уж проданный и отпетый человек! в нем поляка ни на эстолько не осталось! — заключил Ардальон, указывая на кончик своего мизинца, — и все безусловно согласились с его компетентным мнением.
Подвиляньский не замедлил явиться и был принят в скромной приемной комнате, потому
что комфортабельный «лабораториум» предназначался у ксензда-пробоща только для самых коротких приятелей. Впрочем, и на этот
раз дверь в прихожую была тщательно приперта самим хозяином.
— Припомнил я, — начал Кунцевич, усевшись поближе к своему духовному сыну, — пан поведал мне
раз,
что имеет знакомство с майором Лубяньским. Цо то есть за чловек тэн пан майор Лубяньский?
— С такой,
что если
раз уже сделана глупость, то не следует повторять ее! — решительно отчеканил Устинов, не смутясь от полояровского взгляда.
«А как же, если Сибирь… как же она-то?» — мелькнула ему неприятная, укорливая мысль, и он сам себе удивился,
что до этих пор во всех его мечтах и предположениях, при всем их калейдоскопическом разнообразии, мысль о матери ни
разу не пришла ему в голову.
Он прошел несколько
раз по аллее, все ожидая,
что вот-вот кто-нибудь сейчас подойдет к нему, дотронется легонько до плеча, шепнет какое-то условное, таинственное слово и поведет за собою, и приведет куда-то, и там будут они, и он всех их увидит, и начнут они сейчас «дело делать»…
Предположив,
что его прогулка мимо креста, выказывая известную степень ненужного любопытства, быть может, послужила причиной,
что никто не подошел к нему из понятной предосторожности, он на нынешний
раз, сделав должное, нарочно стал прохаживаться по другим дорожкам.
— Н-да, конечно, это немаловажно… А я хотел было вам предложить прокатиться вместе со мной до Астрахани, сплавились бы на плотах, а там у меня есть знакомые из компанейских, так
что назад на пароходе ничего бы не стоило. Отличное бы дело, ей-Богу? а? Прямо бы в Казань и предоставил, как
раз к началу курса.
— Ну, уж
что сказано
раз… так уж нечего говорить, — пробурчал наконец Ардальон сквозь зубы, в каком-то раздумье. — Да, пожалуйста, слезы-то в сторону! — прибавил он, заметив,
что невеста вытерла платком свои глаза; — терпеть не могу, когда женщины плачут: у них тогда такое глупое лицо — не то на моченую репу, не то на каучуковую куклу похоже…
Чего куксишь-то? Полно!.. Садись-ка лучше ко мне на колени — это я, по крайности, люблю хоть; а слезы — к черту!
Ардальон живо смекнул,
что половина двухсот пятидесяти будет как
раз сто двадцать пять, то есть maximum журнальной платы.
Тот, прежде
чем ответить, еще
раз внимательно поглядел на обоих.
По городу стало известно,
что в следующее воскресенье владыка в последний
раз будет литургисовать в кафедральном соборе. Эта литургия смущала несколько полковника Пшецыньского и Непомука. И тот и другой ожидали,
что старик не уйдет без того, чтобы не сказать какое-нибудь громовое, обличающее слово, во всеуслышание православной паствы своей. И если бы такое слово было произнесено, положение их стало бы весьма неловким.
Пшецыньский устроил, по ее просьбе, фигуру, в которой дама сама выбирает себе кавалера. В первый
раз Констанция Александровна, предварительно устроив себе обворожительную улыбку, удостоила своим выбором тающего барона Икс-фон-Саксена, и барон прошелся с ней, как умел, то есть немножко по-немецки, аккуратно и отчетливо,
чем и вызвал легкую, едва скользнувшую усмешку на губах графа Северина.
— Тут нет, мне кажется, ни лучше, ни хуже, — столь же серьезно продолжала девушка. — Может быть, я даже могла бы полюбить и очень дурного человека, потому
что любишь не за что-нибудь, а любишь просто, потому
что любится, да и только. Знаете пословицу: не пó хорошу мил, а пó милу хорош. Но дело в том, мне кажется,
что можно полюбить
раз, да хорошо, а больше и не надо! Больше, уж это будет не любовь, а Бог знает
что! Одно баловство, ну, а я такими вещами не люблю баловать.
Предпочла бы еще и потому,
что, мне кажется, я за себя могу ответить: уж если полюблю, так хорошо полюблю и не заставлю ни
разу ни покраснеть за себя, ни пожалеть о том,
что взял меня замуж!
Они ни
разу даже не подумали об этом чувстве, ни
разу не позаботились заглянуть вовнутрь себя и дать себе отчет о том,
что это такое; слово «люблю» ни
разу не было сказано между ними, а между тем в этот час оба инстинктивно как-то поняли,
что они не просто знакомые, не просто приятели или друзья, а что-то больше, что-то ближе, теплей и роднее друг другу.
«Энергия, энергия, энергия!» — гласила в заключение прокламация. — Вспомним,
что мы молоды, а в это время люди бывают благородны и самоотверженны! не пугайтесь ничего, повторяем еще
раз, хотя бы пришлось всему университету идти в келью богомольного монастыря.
— Э, нет, не в том дело! — перебил управляющий. — Во-первых, говоря откровенно между нами, русские имеют очень основательную пословицу насчет того,
что выгодней чужими руками жар загребать. Мы на этот
раз вполне верим их доброй пословице. Это одно. А другое вот в
чем: русские бойцы в нашем деле очень хорошая декорация пред Европой, пред глазами западного общественного мнения.
— А как знать,
чем может быть для нас этот студент? — пожал плечами Лесницкий. — Смотреть, как вы смотрите, так мы ровно никого не навербуем. Если уже решено
раз,
что москали в наших рядах необходимы — надо вербовать их, и
чем скорее,
чем больше, тем лучше. Кладите же начало!
— Колтышке можно объяснить это вполне откровенно, — продолжал Свитка; — это настолько порядочный и честный человек,
что он, во-первых, никак не лишит вас этого убежища, во-вторых, никому и ни за
что не выдаст вас. В этом уж мы на него смело можем положиться. Но… Колтышко, повторяю вам еще
раз, ровно ничего не знает (последние слова были произнесены с особенною многозначительностью). Вы помните нечто из моих вчерашних интимных сообщений?
Повторяю еще
раз: в честности и благородстве вашем мы убеждены безусловно; стало быть, мы вполне спокойны за то,
что если разойдемся, то настоящие отношения будут тайной для всех и навсегда, — одним словом, умрут между нами.
Мы Польши не знали; большинство думало,
что раз она была усмирена, покорена и
что затем с нею навсегда уже покончены все расчеты.
— Э,
что такое войско? — заспорил конноартиллерист. — Я сам солдат, я знаю! Дисциплина в нашем войске держится только страхом палки, шпицрутенами, а вот погодите: отменят телесные наказания, дисциплина
разом упадет до нуля, и войско сделает ручку правительству. Я убежден в этом, я знаю. Вообще теперь самое полезное — оставлять коронную службу: этим власть обессиливается.
— Бога ради… Бога ради! — взволнованно заговорил он, крепко стискивая руку Свитки, — дайте мне одни только сутки, одну только ночь еще
раз подумать, взвесить и смерить самого себя, и я скажу вам! Я прошу для того,
что не хочу ни себя, ни вас обманывать.
В голове его ни
разу не мелькнул вопрос: «
Что с ней?
Хвалынцев все это солгал, ради пущего удостоверения в справедливости слов своих, но солгавши
раз, и в этой лжи как бы даже порисовавшись пред нею в новом положении, он как будто сам поверил в истину сказанного; ему вдруг и самому стало казаться,
что все это точно так и есть,
что он точно зачислен и уже служит.
Татьяна чутко чувствовала в глубине души,
что это все что-то не то.
Раза два молча прошлась она по комнате и вдруг с веселым и решительным видом остановилась пред Хвалынцевым.
Старуха поняла,
что девушке слишком тяжело говорить на эту тему, и потому, сколь ни хотелось ей самой узнать подробности и пружины всего этого странного обстоятельства, разговор между ними о Хвалынцеве не возобновлялся более ни
разу.
Полюбился незаметно, исподволь, так
что и слово «люблю» ни
разу не было сказано между ними, а она уже чувствовала,
что любит.
— Потому
что не потому
что, а я уже
раз отворял, а теперь очередь за другими. Пускай кто хочет, тот и идет!
Свитка опять толкнул его ногою, но на сей
раз почти напрасно, так как восточный человек не домекнулся, в
чем суть, и подумал,
что дело идет, вероятно, о каком-нибудь литераторе старого времени.
— Э-э!.. А мне и невдомек с первого
разу! — протянул он, крутя себе папироску. — Ну,
что ж? — самое натуральное и простое дело. Естественное предназначение каждой самки;
что ж тут особенного! Вы читали «О происхождении видов» Дарвина.
Полояров распоряжался кассой и вообще был главным администратором коммуны.
Раз в месяц он обязан был в общем собрании представлять членам-общежителям отчет во всех приходах и по всем расходам, употребленным на общие нужды. Потому у Ардальона чаще и больше,
чем у других, водились деньги. В крайнем же случае он всегда обращался либо к Сусанне, либо к князю Сапово-Неплохово с просьбой дать в долг на имя коммуны, и конечно, никогда почти не получал отказа: делал долг ведь не Ардальон, а коммуна!
Так, например, случалось несколько
раз,
что вдовушка манкировала своею обязанностью конторщицы и вдруг куда-то исчезала из книжного магазина, а иные знакомые потом говорили,
что в это самое время видели ее на Набережной или в Летнем саду под руку с каким-то конноартиллеристом.
Появившись у постели Нюточки в первый день рождения сына, он в следующий
раз пожаловал только на четвертый и, без дальних околичностей, сразу заговорил о том,
что ребенка-то пора бы уж и пристроить.
Ведь не мне и не тебе, не Ивану и не Марье, а всему обществу нужны деятели, граждане — ну, оно и заботься, оно и воспитывай; а
раз,
что ты родила — твое дело исполнено, и баста!
— Господин Полояров-с. Они все в Воспитательный желали, а ей этого ни за
что не хотелось. В первый-то
раз как приехали они брать его, так она, и Боже мой, как против этого! Вырвала ребенка и не отдала… И вот от этого потрясенья-то больше и случилось… как видите.
— Два
раза живую терять ее так, как он терял, — это было тяжелее,
чем мертвую хоронить.
Канкан самый неистовый, невообразимый стал процветать с зимы 1861 года, как
раз после студентских историй, и все шел crescendo и crescendo, с шумом, с блеском и треском, так
что к весне изображаемого времени, покрытый скандальным ореолом своей блистательной славы, достиг уже полного апогея.
Но зато так же точно ровно ничего не значило ему в другой
раз, столкнувшись нос к носу с тем же самым импровизированным приятелем, вдруг не узнать его или не ответить на поклон. И ведь не то, чтобы он и в самом деле не узнал человека, нет, узнал очень хорошо, но притворился незнакомым. Иногда у него это делается по миновании надобности в человеке или по каким-либо расчетам, а иногда и вовсе без всяких расчетов, а просто так, потому лишь,
что он — пан грабя Слопчицький.
Каждый из коммунистов, конечно, не менее Фрумкина чувствовал на себе тягость полояровского преобладания, каждый, быть может, сознавал,
что Полояров третирует его в душе как дурака, но… так как Полояров
раз уже завоевал себе это привилегированное положение и все подчинились такому порядку вещей (сначала, конечно, бессознательно), то потом уже все и молчали.
Таким образом, этот развенчиваемый кумир испытывал теперь на себе общую судьбу всевозможных диктаторов: пока не появлялось соперника — он мог делать все,
что угодно, и все ему подчинялись, все молчали, все терпели; но чуть явился соперник в лице Моисея — все
разом поднялись и завопили против Полоярова.
Нет, этого нельзя! Это невозможно! Горше всего была потеря авторитета, потеря преобладания. Во
что бы то ни стало надо приложить все усилия, пустить в ход все способы, всю изобретательность к тому, чтобы восстановить свой авторитет в прежней силе.
Раз,
что он восстановлен, преобладание и бесконтрольность администратуры явятся сами собою, как естественные следствия полояровского авторитета, и тогда Ардальон наступит на василиска и покорит под ногу свою змия, и скорпия, и Мошку Фрумкина.
— А мне, господа, это письмо кажется очень сомнительным! — не стесняясь присутствием Ардальона, громко обратился он к присутствующим. — И странно это, право! Отчего вдруг Ардальон Михайлович получает от Герцена хвалебный гимн своей честности как
раз в то самое время, когда мы настойчиво потребовали от него отчетов? Не знаю, как вы, господа, а я нахожу,
что это очень странная игра случая!
«Эх, любезные друзья мои!» — продолжает он думать, не без злорадства потирая руки. «Кабы это я был теперь становым, а вы бы у меня в стане проживали, показал бы я вам куда Макар телят гоняет… Всех бы эдак: ты
что, мол, есть за человек такой? Ты, мол, Фрумкин? — Тарарах тебя, каналья!.. Таррах-трах!.. Раз-два!.. Справа налево!.. В острог! в секретную! При отношении — так, мол, и так»…
— Итак, спрашиваю вас еще
раз: в
чем прикажете простить вас и в
чем вы один виноваты-с?