Неточные совпадения
Не доходя верст пяти до Высоких Снежков, военный отряд был опережен шестеркою курьерских лошадей, которые мчали дорожный дормез. Из окошка выглянула озабоченная физиономия генерала, мимолетом крикнувшего командиру отряда,
чтобы тот поспешил как можно скорее. Рядом с генералом сидел адъютант, а на козлах и на имперьяле — два ординарца из жандармов. Через несколько минут взмыленная шестерка вомчалась в село и остановилась на стоялом дворе, в виду волнующейся площади.
— Земля по закону — господская, и вы если
не хотите сносить с нее усадьбу, должны выкуп платить по соглашению. Затем, перехожу я к душевому наделу: для вас же, дураков, для вашей же собственной пользы и выгоды,
чтобы вам же облегчение сделать, вместо платежа за землю по душевому наделу, вам пока предлагают работу,
то есть замену денег личным трудом, а
не барщину, и ведь это только пока.
А в толпе все рос и крепчал гул да говор… волнение снова начиналось, и все больше, все сильнее. Увещания священника, исправника и предводителя
не увенчались ни малейшим успехом, и они возвратились с донесением, что мужики за бунтовщиков себя
не признают, зачинщиков между собою
не находят и упорно стоят на своем,
чтобы сняли с них барщину и прочли настоящую волю, и что до
тех пор они
не поверят в миссию генерала, пока
тот не объявит им самолично эту «заправскую волю за золотою строчкою».
Madame Гржиб, полнокровно-огненная и роскошная брюнетка, постоянно желала изображать из себя создание в высшей степени нервное, идеально-тонкое, эфирное и потому за столом кушала очень мало. Это, между прочим, она делала для
того,
чтобы не портить своего голоса, который и Анатоль со Шписсом, и весь элегантный мир Славнобубенска находили безусловно прекрасным, а в данную минуту Констанция Александровна намеревалась еще произвести своим пением решительный эффект перед блистательным гостем.
— Мм… нет, уж надобно послать, — ответил он совершенно равнодушным тоном. — Потому — видите ли — этот полковник, вероятно, успел уже там и мужикам погрозиться войском… так, собственно, я полагаю, на всякий случай надо послать… для
того единственно,
чтобы в их глазах авторитет власти
не падал.
— Что ж это плохо собираются! — суетливо пищал дохленький блондинчик,
то обращаясь к окружающим,
то на цыпочках устремляя взгляд вдаль по улице. — Ай-ай, господа, как же это так!.. Наши еще
не все налицо… Пожалуйста же, господа, смотрите,
чтобы все так, как условлено!.. Господа!.. господа! после панихиды — чур!
не расходиться!.. Пожалуйста, каждый из вас пустите в публике слух,
чтобы по окончании все сюда, на паперть: Ардальон Михайлович слово будет говорить.
— «Мужики! Мужики!» — что такое «мужики»?.. Мужики — это вздор! Никаких тут мужиков нам и
не надобно. Главная штука в
том, — значительно понизил он голос, наклоняясь к лицу молодой девушки, —
чтобы демонстрацию сделать… демонстрацию правительству, — поймите вы это, сахарная голова!
— Долой!.. долой полицию! к черту! Вон! — довольно дружно подхватили в кучке, но городовые продолжали себе стоять как ни в чем
не бывало, словно бы и
не понимая, что эти возгласы, в некотором роде, до них касаются, и только время от времени флегматично замечали близстоявшим,
чтобы те расходились — «потому — нэможно! начальство нэ велыть!».
— Э, помилуйте! А наглость-то на что? Ведь у него что ни имя,
то дурак; что ни деятель
не его покроя,
то подлец, продажный человек. Голос к
тому же у него очень громкий, вот и кричит; а с этим куда как легко сделать себя умником! Вся хитрость в
том,
чтобы других всех ругать дураками. Ведь тут кто раньше встал да палку взял —
тот и капрал.
— Да-с, вот то-то оно и есть! — в ответ на это поддразнивал его Полояров, который почти дня
не пропускал без
того,
чтобы не побывать у Анны Петровны и, заодно уж, позавтракать там, либо пообедать, либо чаю напиться. — А кабы мы-то делали, так у нас
не то бы было.
Он все время находился в какой-то ажитации:
то порывисто срывался с места и убегал в смежную «артистическую» комнату, предназначенную для участвующих,
то озабоченно приказывал человеку поправить какую-нибудь свечу или лампу,
то снова торопился сесть на свое место,
чтобы не пропустить начала какого-нибудь нумера и успеть похлопать при встрече исполнителю!
Полоярова все эти дни куда как сильно подмывало с эффектом показать свою особу на публичной эстраде; но… хотя боязнь ареста и поуспокоилась в нем, однако же
не настолько еще,
чтобы рискнуть появлением пред публикой, и Полояров к
тому же полагал, что уж если он заявит себя,
то должен заявить
не иначе как только чему-нибудь сильно «в нос шибательным».
Но я
не хочу также,
чтобы бедные дети, которые ни в чем
не виноваты, благодаря вам лишились
того образования, которое уже они получали; поэтому я учреждаю над школой административный надзор, и вы потрудитесь передать заведывание ею
тому благонадежному лицу, которое будет мною назначено!..
— Я ничего
не знаю; это касается администрации; можете к ней адресоваться, — настойчиво прервал директор Устинова. — Администрация во вчерашнем происшествии имеет налицо достаточно красноречивый факт, против которого я
не нахожу возможности спорить, и если заговорил об этом,
то для
того только,
чтобы передать Феликсу Мартынычу решение, до него лично касающееся. Засим дебаты об этом предмете я считаю оконченными и предлагаю перейти к главному нашему вопросу.
Наконец, студент пожелал учителю спокойной ночи и удалился в его спальню, а
тот меж
тем долго и долго еще сидел над своей книгой; только читалось ему нынче что-то плохо и больно уж рассеянно, хотя он всеми силами напрягал себя,
чтобы посторонней книгой отвлечь от завтрашнего дня свои
не совсем-то веселые мысли.
— О, я в этом уверена! — подхватила Монтеспан, — но… но эта яркость… знаете ли, ma chère, такое ли теперь время,
чтобы радоваться, носить цветное!.. Помилуйте! — вспомните, чтó на белом свете творится!.. Люди страдают, мученики гибнут, везде слезы, скорбь… Знаете ли, ma chère, скажу я вам по секрету между нами, в таких обстоятельствах нечему нам особенно радоваться… Черный цвет приличнее… и
тем более, что это мода… Взгляните, например, на Констанцию Александровну:
не выходит из черного цвета.
Это показывает, во-первых, насколько Славнобубенск интересовался игрою «благородных любителей», а во-вторых, объясняется
тем, что предварительную продажу билетов взяла на себя сама Констанция Александровна, задние же ряды были поручены полицмейстеру, а
тот уже «принял свои меры»,
чтобы все билеты были пораспиханы, и в этом случае, — хочешь
не хочешь, — отдувалось своими карманами преимущественно именитое купечество.
— Оставь, пожалуйста, нежности, папахен! — мимоходом махнула она рукой. — Я тебе повторяю, если хочешь жить со мной в мире,
то чтобы в доме у нас
не было больше Устинова, а если он еще раз придет,
то я наделаю ему таких дерзостей, каких он еще ни от кого
не кушал.
«Нет, надо будет взять другие меры!.. Непременно другие меры!» — советовал он самому себе. Но какие именно будут эти предполагаемые меры, старик
не определял, и даже будто избегал такого определения: он только как бы утешал и баюкал себя
тем, что меры непременно должны быть другими. «Хорошо бы всех этих господ тово… в шею! — показал он выразительным жестом, —
чтобы и духом их тут
не пахло! тогда будет отлично… тогда все как нельзя лучше пойдет!.. Да-да, непременно другие меры»…
Учитель тихо отошел на несколько шагов в сторону,
чтобы не мешать своим присутствием этому порыву глубокого горя, и в
то же время
не спускал внимательных глаз со старика, будучи готов при первой надобности подать ему какую-либо помощь. Прошло несколько минут, пока нарыдался Лубянский. Тихо отклонясь от забора, он, шатаючись, сделал два шага и присел на тумбу, подперев свой лоб рукою.
— Как, Боже мой, где? У Ардальона Михайловича, — ответила она все с
тою же деланою улыбкой. — Да чего ты такой странный, папахен? Ровно ничего такого особенного
не случилось,
чтобы в священный ужас приходить! Повздорили мы с тобой вчера немножко, ну что же делать, всяко бывает! Вчера повздорили, а сегодня помиримся.
«Ведь
не может же быть,
чтобы мистификация! Да и с какой же стати?» — рассуждал он сам с собою. — «Какой же дурак, ради одной шутки, станет посылать такие деньги? А если кто-нибудь и решился оказать мне помощь, так
тот, конечно,
не стал бы шутить и издеваться надо мною. Это было бы несообразно».
В двенадцатом часу он уже был на палубе и все старался держаться более за трубою, по
ту сторону борта, которая обращена к Волге. Ему
не хотелось,
чтобы кто-либо из знакомых мог заметить его: он думал избежать обыкновенных в этих случаях расспросов.
— Ну да, и турка, — согласился он. — Так вот, Напольён с
тем только и мировую подписал с нашим государем,
чтобы мужичкам беспременно волю дать, а коли
не дашь, говорит, так будем опять воевать, и все ваше царство завоюем.
По городу стало известно, что в следующее воскресенье владыка в последний раз будет литургисовать в кафедральном соборе. Эта литургия смущала несколько полковника Пшецыньского и Непомука. И
тот и другой ожидали, что старик
не уйдет без
того,
чтобы не сказать какое-нибудь громовое, обличающее слово, во всеуслышание православной паствы своей. И если бы такое слово было произнесено, положение их стало бы весьма неловким.
— Что ж, может быть, с своей точки зрения и Лидинька права, — пожала плечами Стрешнева, — как права и мать Агафоклея. Я, Константин Семенович, понимаю это дело так, — продолжала она. — Прожить свою жизнь так,
чтобы ни своя собственная совесть, ни людская ненависть ни в чем
не могли упрекнуть тебя, а главное — собственная совесть. Для этого нужно немножко сердца,
то есть человеческого сердца, немножко рассудка да искренности. Ну, вот и только.
— Да, тогда
не хорошо, — согласилась Стрешнева. — Это бесспорно величайшее несчастие, но это еще
не достаточная причина,
чтобы и самой делать
то же.
И
не то,
чтобы был нездоров — нет, мать-природа в избытке наделила меня вожделенным, а просто жить скверно, в нравственном смысле.
«Но, господа, — снова продолжал чтец, — если, паче чаяния, взбредет нам, что и мы тоже люди, что у нас есть головы —
чтобы мыслить, язык —
чтобы не доносить, а говорить
то, что мыслим, есть целых пять чувств —
чтобы воспринимать ощущение от правительственных ласк и глазом, и ухом, и прочими благородными и неблагородными частями тела, что если о всем этом мы догадаемся нечаянно? Как вы думаете, что из этого выйдет? Да ничего… Посмотрите на эпиграф и увидите, что выйдет».
Студенты меж
тем, несмотря на возрастающее скопище народа, шли попарно либо по три человека,
чтобы не занимать весь тротуар,
не производить замешательства на улице, и в некотором расстоянии между парами, дабы, по возможности, менее походить на корпоративное скопище.
Наконец, власти соглашаются пропустить депутатов, но с
тем условием,
чтобы студенты
не дожидались их ответа, а разошлись бы немедленно.
— Нет, господин Хвалынцев, — вмешалась Лидинька Затц. — В вас, я вижу, развит непозволительный индифферентизм, вы равнодушны к общему делу. Если вы порядочный господин,
то этого нельзя-с, или вы
не принадлежите к молодому поколению и заодно с полицией, а только такой индифферентизм… Вы должны от него отказаться, если вы честный господин и если хотите,
чтобы я вас уважала.
Толковали между студентами и в обществе, что все офицеры артиллерийской академии подали по начальству рапорт, в котором просят удерживать пять процентов из их жалованья на уплату за бедных студентов; с негодованием передавали также, что стипендии бедным студентам будут отныне выдаваться
не в университете, а чрез полицию, в полицейских камерах; толковали, что профессора просили о смягчении новых правил, потом просили еще,
чтобы им было поручено исследовать все дело, и получили отказ и в
том, и в другом, просили о смягчении участи арестованных студентов — и новый отказ.
«И все вздор! И никто бы
не знал, и никому
не было бы известно!» — следовал в нем новый поток мыслей. — «
То было бы там, а они здесь, откуда ж бы узнали они! Никто из них этого и
не увидел бы… Доказать… Но чем доказать… Нужно, необходимо нужно что-то такое сделать,
чтобы все увидели,
чтобы все поняли… Но что такое сделать?.. Что именно нужно?..»
— А! на
то и существуют на свете загадки,
чтобы их отгадывать. Вы видите, что мне кое-что известно, и — поверьте слову — я бы никак
не стал заводить речь о таких деликатных предметах, как Малая Морская улица, если бы в этом
не было самой настоятельной надобности.
— Одним словом, для
того,
чтобы вполне довериться мне, поверить моим словам, хотите сказать вы,
не правда ли? — перебил он.
Он, конечно, более всего
не хотел быть арестован правительственной полицией: вся неприятная сторона такого ареста и все лишения, сопряженные с ним, говорили слишком громко в пользу
того,
чтобы всячески стараться избежать их, особенно после этой беседы с Василием Свиткой.
— Да уж так. Доверьтесь мне во всем, пожалуйста! Я вам худого
не желаю. Надобно,
чтобы никому
не было известно место вашего пребывания… Ведь почем знать, и в Малой Морской ничем
не обеспечены от внезапного обыска; а если ваша записка как-нибудь
не уничтожится — лишний документ будет… Надо как можно более избегать вообще документов. К чему подвергать лишним затруднениям если
не себя,
то других? Я лучше сам сейчас же съезжу туда и успокою насчет полной вашей безопасности.
— Вы позволяете бить себя и угнетать, отказываетесь от свободы для
того только,
чтобы в свою очередь бить и угнетать другие народности. Кто только под вами
не стонет! Все ваше народное самолюбие состоит в
том,
чтобы быть хоть рабским, но варварски сильным государством и служить пугалом каждой цивилизации. Для этого вы даже немцам продаетесь. Нет, вы
не славяне, вы — рабы, татары.
— Послушайте, Константин Семенович (капитан еще утром очень внимательно осведомился о его имени и отчестве), вы
не будете на меня в претензии, если я предложу вам, вместо
того чтобы провести вечер у меня, отправиться вместе к одним моим знакомым? — обратился он к студенту.
В нервно возбужденном состоянии вышел он на улицу вместе со Свиткой. Услужливый Свитка, под
тем предлогом, что давно
не видались и
не болтали, вызвался пройтись с ним, по пути. Хвалынцеву более хотелось бы остаться одному, со своею мучающею, назойливою мыслью, но Свитка так неожиданно и с такой естественной простотой предложил свое товарищество, что Константин Семенович, взятый врасплох,
не нашел даже достаточного предлога,
чтобы отделаться от него. Ночь была ясная и звездная.
— Если вы убеждены, по собственному опыту, что
то положение, в каком принуждены жить и вы, и мы, есть положение невыносимое; если вы чувствуете, что
не созданы быть малодушным и подлым рабом — простите мой резкий язык! — и если вы, наконец, сознаете, что так или иначе надо изменить это положение — вы уже знаете достаточно,
чтобы решиться!
Затем вот что: все дела ведите более на словах, а
не на бумаге,
чтобы никаких улик
не оставалось, а если иногда необходимость и заставит писать,
то старайтесь выражаться как-нибудь иносказательно или намеками, но никогда
не высказывайтесь открыто и прямо.
Свитка отсоветовал Хвалынцеву тотчас же перебираться на старую квартиру. Он ему прямо, «как старший», указывал оставаться у графини Маржецкой до
того времени, пока
не будет приискан надежный поручитель, так как, в противном случае, полиция могла бы придраться к экс-студенту и выслать его на родину в течение двух суток. В сущности же, Свитка делал это для
того,
чтобы вновь завербованный адепт еще более укрепился в своем решении, а кто же лучше графини мог поспособствовать этому?
— Да, но это безобразие пока неизбежно, и потому
не лучше ли подумать о
том,
чтобы сделать зло менее вредным для хорошего дела?
— История если и была вызвана с помощью благоприятных обстоятельств, — скромно продолжал Колтышко, —
то единственно затем,
чтобы определить почву под ногами, и
не столько для настоящего, сколько для будущего. Надо было узнать на опыте, насколько подготовлено общество, масса, общественное мнение и, пожалуй, даже войско. Это одно, а потом необходимо было знать, насколько слабо или сильно правительство. К счастью, оно оказалось непоследовательнее и слабее даже, чем мы думали.
После некоторых колебаний Свитке удалось наконец получить согласие Константина на переезд в его квартиру. Они немедленно же отправились к старой хозяйке Хвалынцева, у которой он нанимал себе комнату, для
того чтобы,
не теряя лишнего времени, сейчас же рассчитаться с ней и заняться переездом на новое помещение.
Он обрадовался первой возможности ухватиться за какое-нибудь дело, а
тем более за дело,
не терпящее отлагательства, для
того,
чтобы этим делом, хотя бы механически, перебить наплыв своих тяжелых мыслей и ощущений, и для
того, наконец,
чтобы в нем найти баюкающий предлог и оправдание самому себе в
том, что
не летит тотчас же к Стрешневой по ее призыву.
— Для нас необыкновенно важно,
чтобы в
ту минуту, когда наступит для нас полное торжество, наши люди возвышались над массами
не одним только личным влиянием, но и внешними отличиями.
Она нашла в себе достаточно сил,
чтобы ни словом, ни взглядом
не показать ему
того, чтó с нею делалось.