Неточные совпадения
Кроме яствий и карт, Хвалынцева немало удивило еще присутствие в
этой комнате таких воинственных предметов, как, например, заряженный револьвер, лежавший
на ломберном столе, у того
места,
на которое сел теперь полковник Пшецыньский; черкесский кинжал
на окошке; в углу две охотничьи двухстволки, рядом с двумя саблями, из коих одна, очевидно, принадлежала полковнику, а другая — стародавняя, заржавленная — составляла древнюю принадлежность помещичьего дома.
Да и не один он, а и все
эти представители власти чувствовали себя как-то не совсем ловко, и всем им хотелось как-нибудь наполнить время до решительной минуты, когда войско уж будет
на месте.
Раненые были давно уже прибраны; насчет же убитых только что «приняли меры». Они все были сложены рядком, а политая кровью земля,
на тех
местах, где повалились
эти трупы, тщательно вскапывалась теперь солдатскими лопатами, чтоб поскорей уничтожить
эти черные кровавые пятна.
Другую партию составляли, в некотором роде, плебеи: два-три молодых средней руки помещика, кое-кто из учителей гимназии, кое-кто из офицеров да чиновников, и
эта партия оваций не готовила, но чутко выжидала, когда первая партия начнет их, чтобы заявить свой противовес, как вдруг генерал с его адъютантом неожиданно был вызван телеграммой в Петербург, и по Славнобубенску пошли слухи, что
на место его едет кто-то новый, дабы всетщательнейше расследовать дело крестьянских волнений и вообще общественного настроения целого края.
Это была эстафета от полковника Пшецыньского, который объяснял, что, вследствие возникших недоразумений и волнений между крестьянами деревни Пчелихи и села Коршаны, невзирая
на недавний пример энергического укрощения в селе Высокие Снежки, он, Пшецыньский, немедленно, по получении совместного с губернатором донесения местной власти о сем происшествии, самолично отправился
на место и убедился в довольно широких размерах новых беспорядков, причем с его стороны истощены уже все меры кротости, приложены все старания вселить благоразумие, но ни голос совести, ни внушения власти, ни слова святой религии
на мятежных пчелихинских и коршанских крестьян не оказывают достодолжного воздействия, — «а посему, — писал он, — ощущается необходимая и настоятельнейшая надобность в немедленной присылке военной силы; иначе невозможно будет через день уже поручиться за спокойствие и безопасность целого края».
— Да помилуйте, барон, — горячо начал Непомук, как бы слегка оправдываясь в чем-то, — третьего дня мы получили от тамошнего исправника донесение, что, по дошедшим до него слухам, крестьяне
этих деревень толкуют между собой и о подложной воле, — ну, полковник тотчас же и поехал туда… дали знать предводителю… исправник тоже отправился
на место… а теперь вдруг — опять бунт, опять восстание!..
В церкви поднялось заметное движение. Священник несколько раз оборачивался
на публику, но тем не менее продолжал службу. Начинался уже некоторый скандал. Полояров стоял в стороне и с миной, которая красноречиво выражала все его великое, душевное негодование
на полицейское самоуправство, молча и не двигаясь с
места, наблюдал всю
эту сцену — только рука его энергичнее сжимала суковатую палицу.
Не станем изображать читателю, как гости истребляли закуски, как приналегли они
на желудочные, тминные, листовки и померанцевки, как задвигались и загремели стулья, с какими плотоядными улыбками расселись все
на подобающее каждому
место, как величественно священнодействовал у особого стола клубный метрдотель Кирилла, направляя во все концы столов ряды лакеев с многоразличными яствами, за коими в порядке следовали многоразличные пития, — скажем только одно, что барон сидел
на самом почетном
месте, между Непомуком и князем Кейкулатовым, и что сам Кирилла никому не пожелал уступить честь прислуживать
этим трем лицам: редкий и высший знак почтения со стороны амбициозного Кириллы.
Но вот поднялся с
места советник губернского правления, г. Богоявисенский, обвел все общество маслено-заискивающими взорами, как бы прося себе снисходительного внимания, и наконец остановил
эти взоры
на блистательном госте, с какою-то сладостно-восторженною почтительностью.
— Как!.. Позвольте, милостивый государь. Где? Когда я подуськивал его! — горячо сорвался с
места Феликс Мартынович. — Я?.. Я, напротив, удерживал, отговаривал его, у меня есть свидетели, очевидцы… Я представлю доказательства!.. Я не позволю никому оскорблять меня таким образом! Я не могу допустить, чтобы так нагло клеветали
на мою благонамеренность!..
Это уже называется подкопами…
— А что, и в самом деле, — схватился с
места студент, — как вдруг
этот Подвиляньский возьмет да и не придет
на дуэль-то? Вот будет штука-то!
С другими же господами, которые, что называется,
на карман туговаты, Констанция Александровна принимала тактику иного рода, и
эту тактику мы могли бы назвать милым нахальством. Получив билет, осведомляется, например, господин о выставленной цене своему
месту и вытаскивает из кармана какие-нибудь две желтенькие бумажки. Генеральша тотчас же встречает их своим кокетливым удивлением.
Через день после спектакля, в неофициальном отделе славнобубенских губернских ведомостей
на первом
месте красовалась статейка под названием: «Благотворительный спектакль благородных любителей с живыми картинами». Статейка
эта умиленно отдавала дань признательности и восхищения всем участвовавшим; но
на первом плане, конечно, стояла ее превосходительство, супруга достойного начальника губернии, Констанция Александровна Гржиб-Загржимбайло.
Прежний законоучитель, человек достойный, которого я сам благословил
на это дело, изгнан вдруг чуть не с позором, а
на место его учит какой-то исключенный из службы становой, вопреки постановлению закона.
Писал тогда Полояров
эту рукопись под впечатлением свежих ран, причиненных ему лишением питательного
места, под наплывом яростной злости и личного раздражения против либерала и патриота сольгородского, и следы сей злобы явно сказывались
на всем произведении его, которое было преисполнено обличительного жара и блистало молниями благородного негодования и пафосом гражданских чувств, то есть носило в себе все те новые новинки, которые познала земля Русская с 1857 года, — время, к коему относилась и самая рукопись.
На всем протяжении ее приткнулись по редким лощинкам три-четыре деревни, и окрест
этих серых деревушек
место всегда такое хорошее, красивое, благодатное и покрытое тучной пашней, либо сочным, веселым лугом.
Теперь по Волге то и дело «бегают» пароходы, и потому бурлак спокойно себе тянет бечеву Жегулями и спокойно плывет мимо их расшива и беляна, а еще не далее как лет двадцать назад Жегули,
это классическое
место волжских разбоев, были далеко не безопасны. Вдруг, бывало, над гладью реки раздастся зычно молодецкое сарын
на кичку! — и судохозяин вместе с батраками, в ужасе, ничком падает
на палубу и лежит неподвижно, пока в его суденышке шарят, хозяйничают да шалят вольные ребята.
Появление его
на этом бале, внимание губернатора, любезность хозяйки, тур мазурки,
место за ужином, некоторые фразы и уменье держать себя в обществе и, наконец,
этот особенный ореол «политического мученичества», яркий еще тогда по духу самого времени, — все
это давало чувствовать проницательным славнобубенцам, что граф Северин-Маржецкий сразу занял одно из самых видных и почетных
мест «в нашем захолустье», что он большая и настоящая сила.
Волга
местами тоже была подернута
этим багряным отливом последних лучей, которые жаркими искрами замирали
на прорезных крестах городских церквей и колоколен да
на причудливых верхушках высоких мачт у расшив, и горели кое-где
на откосах больших надутых парусов, которые там и сям плавно несли суда вниз по течению.
Ему было хорошо в
эту минуту. Он всем сердцем, всем рассудком, всею волею склонялся перед
этой открытой простотой и беззаветной искренностью. Разом обдав его своим ясным взглядом, девушка заметила, угадала и поняла все и, еще больше зардевшись, вдруг примолкла и тихо, немножко смущенно опустилась
на прежнее
место.
А если кому из
этих ораторов и удавалось
на несколько мгновений овладеть вниманием близстоящей кучки, то вдруг
на скамью карабкался другой, перебивал говорящего, требовал слова не ему, а себе или вступал с предшественником в горячую полемику; слушатели подымали новый крик, новые споры, ораторы снова требовали внимания, снова взывали надседающимся до хрипоты голосом, жестикулировали, убеждали; ораторов не слушали, и они, махнув рукой, после всех усилий, покидали импровизованную трибуну, чтоб уступить
место другим или снова появиться самим же через минуту, и увы! — все
это было совершенно тщетно.
В
этой толпе пестрела самая разнообразная публика, серели ряды войска, над которыми виднелись тонкие, частые иглы штыков; несколько гарцующих
на месте всадников заметно выдавались над головами; еще далее — стройный ряд конных жандармов…
— С фактическою точностью я не могу ответить вам
на это: я не знаю, — сказала она; — но вообще, типография слишком открытое
место; туда может прийти всякий, хоть под предлогом заказов; наконец, наборщики, рабочие — ведь за каждого из них нельзя поручиться; и между ними легко могут быть подкупленные, шпионы… Вот почему, полагаю, вам неудобно было оставаться там. А здесь, у меня вы безопаснее, чем где-либо. Никому ничего и в голову не придет, и у меня уж никак вас не отыщут!
Особа
эта состояла
на российской государственной службе в ранге тайного советника, занимала очень видное и даже влиятельное
место, пользовалась с разных сторон большим решпектом, была украшена различными регалиями и звездами, имела какую-то пожизненную казенную аренду, благоприобретенный капитал в банке, подругу в Средней Подьяческой, кресло в опере и балете, авторитетный голос в обществе и репутацию в высшей степени благонамеренного человека в высоких сферах.
Вся кровь прихлынула ей к сердцу, и застучало оно порывисто и шибко. Как стояла, так и осталась она
на месте, словно бы онемела вся. После стольких дней тщетного ожидания ей смутно представлялось, что
это действительность. Но она боялась поверить в то, что
это все наяву, что
это точно его голос.
— А по-моему, не имеет, потому что
это унижение женщины. Да-с! — торжественно раскланялась Лидинька. — А я бы
на месте Стрешневой не позволила бы ему. Все равно то же что и руку у женщины целовать!
Это все поэзия-с, гниль, а по отношению к правам женщины,
это — оскорбление… Вообще, сниманье салопа, целованье руки и прочее,
это есть символ рабства. Отчего мы у вас не целуем? Отчего-с? Отвечайте мне!
— Так
это, по-вашему, клубничка? — не без азарта привстал поручик с
места, опираясь
на стол кулаками.
Время было уже позднее: двенадцатый час ночи. Обычные посетители коммунных вечеров, кажись, все налицо. Кому бы быть в такую позднюю пору?
Этот неожиданный и притом такой смелый, сильный звонок почти
на всех присутствующих произвел довольно странное впечатление: иных покоробило, иным как-то жутко стало, а у кой-кого и легкий морозец по спине побежал. Все как-то невольно переглянулись, но решительно ни единая душа не тронулась с
места, чтобы идти в прихожую и отворить там двери.
Доказательства
этому пан Духинский находил между прочим и в том, что наши женщины отличаются маленькой ножкой — явный признак сродства с китаянками и что москали вовсе не подвержены ревматизму, который будто бы есть специальная болезнь цивилизованной Западной Европы; мы же до того монголы, что не можем даже чувствовать ревматической ломоты, и что, стало быть, в видах охранения цивилизованного мира надо восстановить
на месте нынешней России старую Польшу, а москалей прогнать за Урал в среднеазиатские степи.
Эти листки приклеивались невидимою рукою к фонарным столбам,
на углах улиц, к стенам домов; подбрасывались в магазины, в харчевни, в трактиры, в кабаки; их находили
на тротуарах,
на рынках, в церквах, в присутственных
местах, в казармах, в учебных заведениях.
— А я бы
на твоем
месте и непременно женился бы! И чем скорее, тем лучше! — резонерским тоном заговорил пан грабя. — Если действительно, как ты говоришь, из нее веревки вить можно, да еще если к тому же
эта добродетель ни в чем отказывать не умеет, а для тебя готова всем пожертвовать — я бы вот сию же минуту «к алтарю». К алтарю, сударыня, без всяких разговоров! И пусть себе Исайя ликует по-москéвську! Я тоже стану ликовать с ним вместе!
— Но я бы тебя поставил
на мое
место! Веришь ли, она так искренно, так свято и бескорыстно предложила мне
эти деньги, что мне просто стало совестно. — За что я, думаю себе, так жестоко обманываю ее?.. Ах, друг мой, если б она была немножко поумнее и если б помене меня любила, все
это было бы гораздо легче сделать!
Приказчики разгоняли их, дубася по чем попало железными замками, звали полицейских офицеров и солдат; но те и сами не знали, в какую им сторону идти и брать ли
этих господ, от которых хотя и припахивало водкой, но которые по большей части одеты были прилично, называли себя дворянами или чиновниками и с примерным бескорыстием усердствовали в разбитии дверей тех лавок, хозяева которых не успевали вовремя явиться
на место.
Повсюду самая усиленная бдительность и, несмотря
на это — 29-го мая загорелся от поджога Александрийский театр, в то время когда еще очень много было огня и
на Толкучем и в Троицком, в Щербаковом и в иных
местах за Фонтанкой, а 30-го мая сделано более десяти поджогов.
— Повторяю вам, я не отказываюсь от дела! — тихо сказал Бейгуш. — Но, господа, как знать чужое сердце и как судить его!.. Берите от меня все, что я могу дать, но оставьте же мне хоть один маленький уголок моей личной, исключительно мне принадлежащей жизни! Неужели ж от
этого может сколько-нибудь пострадать дело моей родины? Я не герой, а простой работник… Перемените
на шахматной доске две рядом стоящие пешки, поставьте одну
на место другой — разве от
этого ваша игра хоть сколько-нибудь изменится?