Неточные совпадения
—
Какой я вам «батюшка»! Не видите разве, кто
я? — вспылил адъютант, принявший за дерзость даже и «батюшку», после привычного для его дисциплинированного уха «вашего благородия». При том же и самое слово «выборные»
показалось ему зловеще многознаменательным: «выборные… власти долой, значит… конвент… конституционные формы… самоуправление… революция… Пугачев» — вот обрывки тех смешанно-неясных мыслей и представлений, которые вдруг замелькали и запутались в голове поручика при слове «выборные».
— Да, впрочем, признаться сказать, — промолвил Устинов, —
я и сам не знаю почему, только совсем не рассчитываю нынче быть убитым. Вчера
казалось, будто и да, а выспался —
как рукой сняло!
— Ах, барон! — прискорбно вздохнул губернатор; — это не так-то легко,
как кажется; у них там в синоде
я не знаю
какие порядки и
какими соображениями они руководствуются: для нас это вполне terra incognita [Незнакомая область знаний (лат.).]; но…
я очень рад, что все это случилось при вас, что вы сами были свидетелем… Теперь вы видите, что это такое!
Я непременно приму свои меры, и приму их немедленно; а будет ли успех, ей-Богу, не знаю!
— Да, да; вообще в воздухе,
кажись, сильно попахивает чем-то, — согласился Свитка; — но все-таки,
мне кажется, что все эти бунты не приведут ни к чему большому без последовательной агитации… В этом деле,
как и во всех других, нужна система, план; а без него будут одни только отдельные вспышки. Если бы тут какая-нибудь организация была, ну тогда другое дело.
«И чего
я так испугался?» — думал Шишкин, подходя уже к своей квартире. «Ведь
я сам чуть не похвастался, что
как знать чего не знаешь. Может, он оттого-то только и поглядел на
меня эдак… а он ужинать приглашал!.. Дурак, право, дурак
я! И с чего он вообразился
мне то вдруг из тех, то вдруг шпионом, а он,
кажись, просто так себе, добрый малый и очень не глупый… А
я,
как дурак, струсил!»
— Что же
я обязан делать? — пожав плечами, спросил юноша. Дело выходило совсем не так,
как мечтал он, и в мечтах оно
казалось ему лучше, красивее как-то.
— Гм… Хотя и не вольнослушатель, но посещаю.
Я — друг науки! — с комически важной улыбкой заявил Ардальон, словно бы ему и самому то
казалось смешным, что он — друг науки. — Знаете,
как это говорится: «amicus Plato, sed major amicus veritas», так ведь это,
кажется? А уж
я, батенька, за правду всегда и везде… Это уж мы постоим! с тем и возьмите! — говорил он, внушительно опираясь на свою дубину.
— Послушайте, Константин Семенович! — решительно подняла, наконец, она на него свои глаза. — Хоть это все и мерзость, и глупость, но…
мне кажется, оставлять без внимания такие вещи не должно. Ваше имя, ваша честь должны стоять слишком высоко! Они не должны ни минуты оставаться под
какой бы то ни было тенью!
— Э, господин Хвалынцев! — перебил Свитка, — но ведь это отвели барашков… это отвели хор, а вы в хор не годитесь: вы из породы солистов. Ведь туда, если
я не ошибаюсь,
кажись, и Полоярова нынче же отвели с толпою; но
какому же порядочному, серьезному человеку охота стоять в одной категории, с позволения сказать, с господином Полояровым? Помилуйте!
— Ваш арест будет сопряжен для вас с некоторым лишением, — продолжал Свитка, — то есть
я разумею Малую Морскую, но вы не беспокойтесь: мы найдем возможность тотчас же там предупредить и успокоить; а
показываться вам самим, в Hôotel de Paris неудобно по той причине, что жандармам, точно так же
как и нам, уже кое-что известно по поводу Морской, в этом уж вы
мне поверьте! И потому вас могут захватить и там, а это будет очень неприятно не одному только вам, а и другим особам.
— Ну, это так, одна только любезная фраза! — улыбнулась Цезарина, — а шутки в сторону;
я думаю, вы таки скучаете. Ведь он так усердно посвятил себя занятиям с моим сыном, — обратилась она к Чарыковскому, — так ревностно предался своему делу, что вот уже более недели,
как никуда не
показывается, никуда даже из дому не выходит!
— Стоять против штыков и пуль вовсе не так страшно,
как кажется, — добавила она после короткого молчания; — вот все, что могу сказать
я вам, и говорю по собственному опыту.
Только всего и дела-то у
меня что читаю, но это,
как начинает
мне теперь
казаться, еще не дело, а только призрак дела, или пожалуй, оно могло бы быть при случае подготовкой к делу.
— Знаю и могу, пожалуй, дать ее адрес, — сказала Татьяна, — только надо это вам сделать как-нибудь осторожнее, — с поспешной озабоченностью прибавила она. —
Я не знаю,
какие там у нее отношения с отцом, но, прежде чем ехать ему,
мне кажется, лучше бы вам самим сперва съездить к ней и noвидаться.
Мне уж и то хлопот-то теперь столько, что кабы знала все это раньше, так и, Господи! ни за
какие деньги,
кажись, не взяла бы на себя всю эту обузу!..
— Барыня?!. Sapristi [Черт возьми! (фр.)]!.. Да
как же это
я ее не знаю? — удивился Слопчицький. —
Я,
кажется, их всех наперечет знаю!.. Должно быть, нездешняя?.. а?.. приезжая, верно?
Но вместе с уважением на сто же градусов возвысился и страх некоторых коммунистов: «а ну,
как и
меня так же сжамкают?» За что бы, собственно, сжамкать Малгоржана или Анцыфрова — этого ни Малгоржан, ни Анцыфров и сами не ведали, но почему же,
казалось им, и не сжамкать, если сжамкали Луку?
— А
мне, господа, это письмо
кажется очень сомнительным! — не стесняясь присутствием Ардальона, громко обратился он к присутствующим. — И странно это, право! Отчего вдруг Ардальон Михайлович получает от Герцена хвалебный гимн своей честности
как раз в то самое время, когда мы настойчиво потребовали от него отчетов? Не знаю,
как вы, господа, а
я нахожу, что это очень странная игра случая!
«И
как это, право!» — недоумевает Полояров. «Еще третьего дня вечером, перебираючи бумаги,
мне ведь
казалось, что
я его сжег вместе с прочим лишним хламом… Вот оно, чтó значит делать дела в таком ненормальном, возбужденном состоянии духа!.. Теперь пиши пропало!..»
Ты,
кажется, должен бы хорошо знать
меня, что
я,
как дворянин и порядочный человек, не в состоянии предложить ничего неблагородного!
А
я вам скажу, сударыня, что если человек сирота сиротой на свете, так это самое одиночество-то его никогда ему не
покажется грустнее,
как если вдруг встретишься со старым товарищем, с которым ты делил когда-то свои лучшие, светлые дни, да
как если разговоришься по душе про все это!..
— Андрей Павлович, — серьезно начала в ответ ему Татьяна. — Во-первых, вы сами, и притом один только вы, лучше всех знаете те побуждения,
какие свели
меня с ними.
Мне казался в них призрак серьезного, насущного и хорошего дела, а
я бездельем страдаю. Это одно. А во-вторых, не все же там были Фрумкины да Малгоржаны. Было кое-что посильнее и посерьезнее. Ведь не
я одна заблуждалась: так же точно заблуждалось множество
мне подобных!
«Надо отдать их! Надо признаться!.. Но
как признаться?
Как язык-то повернется на такое признанье?.. И неужели она простит и это?.. Простит! Простит наверное! Но тем-то оно горше для собственной твоей совести! Если бы возможно было тотчас же расстаться, разойтись заклятыми врагами, это,
кажись, и лучше, и легче бы
мне было; но встретить в ответ на твою низость всепрощающий, любящий взгляд — это ужасно, это невыносимо!»
Неточные совпадения
Как грустно
мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! //
Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! // С
каким тяжелым умиленьем //
Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо
мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или
мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей
кажется темно?
Какие б чувства ни таились // Тогда во
мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! // В ту пору
мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды
я много подмешал.
«Онегин,
я тогда моложе, //
Я лучше,
кажется, была, // И
я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем
я нашла? //
Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, //
Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас //
Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо
мной. //
Я благодарна всей душой…
И вот по родственным обедам // Развозят Таню каждый день // Представить бабушкам и дедам // Ее рассеянную лень. // Родне, прибывшей издалеча, // Повсюду ласковая встреча, // И восклицанья, и хлеб-соль. // «
Как Таня выросла! Давно ль //
Я,
кажется, тебя крестила? // А
я так на руки брала! // А
я так за уши драла! // А
я так пряником кормила!» // И хором бабушки твердят: // «
Как наши годы-то летят!»
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан
я; // Для призраков закрыл
я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа //
Мне было б грустно мир оставить. // Живу, пишу не для похвал; // Но
я бы,
кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо
мне,
как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.