Неточные совпадения
— Вот, слухи между
ними пошли, что «енарал
с Питеру» приедет
им «волю заправскую читать»… Полковник вынужден вчера эстафетой потребовать войско, а
они, уж
Бог знает как и откуда, прослышали о войске и думают, что это войско и придет к
ним с настоящею волею, — ну, и ждут вот, да еще и соседних мутят, и соседи тоже поприходили.
— О, что касается до этого, —
с оживлением предупредил Пшецыньский, — мы можем быть спокойны… Есть печальные и опасные события, когда крайние меры являются истинным благодеянием. Ведь — не забудьте-с! Волга, — пояснил
он с весьма многозначительным видом, — это есть, так сказать, самое гнездо… историческое-с гнездо мятежей и бунтов… Здесь ведь раскольники… здесь вольница была, Пугачевщина была… Мы пред
Богом и совестью обязаны были предупредить, подавить… В таком смысле я и рапорт мой составлю.
— Ах, да!.. Чуть было не забыл! — остановил Кунцевич своего гостя, провожая
его в прихожую. — Если пан увидит завтра утром пани Констанцию, то пусть скажет, что я заеду к
ним часов около трех; надо внушить ей, пускай-ко постарается хоть слегка завербовать в стадо этого фон-Саксена…
Он, слышно, податлив на женские речи… Может, даст
Бог, и из этого барона выйдет славный баран! —
с обычным своим тихим и мягким смехом завершил Кунцевич, в последний раз откланиваясь Пшецыньскому.
— Нет, батюшка, извините меня, старика, а скажу я вам по-солдатски! — решительным тоном завершил Петр Петрович. — Дело это я почитаю, ровно царскую службу мою, святым делом, и взялся я за
него, на старости лет,
с молитвой да
с Божьим благословением, так уж дьявола-то тешить этим делом мне не приходится. Я, сударь мой, хочу обучать ребят, чтоб
они были добрыми христианами да честными русскими людьми. Мне за
них отчет
Богу давать придется; так уж не смущайте вы нашего дела!
— Что-с? Пшецыньского? — слегка прищурился на
него старик. — Я, сударь мой, турка не пугался, черкеса не пугался, да англичанина
с французом не испугался, так уж вашего-то Пшецыньского мне и
Бог да и совесть бояться не велели! А песню-то вы все-таки не пойте!
— Не стоит, мой ангел, ей-Богу, не стоит! — промолвил
он с равнодушной гримасой; — ведь уж коли всю жизнь не брал пистолета в руки, так
с одного урока все равно не научишься. Да и притом же… мне так сдается… что в человека целить совсем не то, что в мишень, хоть бы этот человек был даже и Феликс Подвиляньский, а все-таки…
Слово святого костела и тайна конфессионала сделали,
с помощию
Бога, то, что те лица и даже целые семейства, которые, живя долгие годы в чуждой среде, оставили в небрежении свой язык и даже национальность, ныне вновь к
ним вернулись
с раскаянием в своем печальном заблуждении и тем более
с сильным рвением на пользу святой веры и отчизны.
— Нюта, Нюта! — горько покачал
он головою. — И это ты!.. это ты говоришь такие вещи!.. Да кто это вселил в тебя мысли-то такие?.. Боже мой! Родительское чувство… отца вдруг
с собакой… со псом приравняла!.. Да что ж это, ей-Богу!.. Нюта, это не ты говоришь… это чудится мне только!.. Нюта! родная моя!.. Поди ко мне.
— Папахен, милый мой! — обняла Лубянского девушка, удерживая
его дрожащие руки, — ей-Богу, все это напрасно! Ну, что за трагикомедия? И все из-за таких пустяков! Ну, можешь успокоиться: я все та же и люблю тебя по-прежнему. Довольно
с тебя этого?
Немногоглаголивое и не частое слово
его, раздававшееся
с епископской кафедры, звучало верой в
Бога, любовью к православной России, надеждой на добрые плоды благих царских починов, которыми будет некогда красоваться земля свято русская.
— Это, наконец, уж
Бог знает чтó такое! — в прежнем тоне продолжал Непомук; — до которых же пор будут продолжаться эти вмешательства!.. Ведь я не вмешиваюсь в
его управление,
с какой же стати
он в мое вмешивается? Этого, наконец, уже нельзя более терпеть, и я решительно намерен сделать представление об ограждении себя на будущее время.
— Ардальон! да что это
с тобой! — высказала она
ему однажды
с полудосадливым и полунежным упреком. — Я хлопочу, я бегаю, стараюсь, прошу твоего совета, одобрения, а ты глядишь на все это, словно бы совсем чужой, словно бы даже тебе неприятно это!.. Ей-Богу, хоть бы маленькое участие!.. Неужели же тебя это нисколько не занимает?
— И вас
с тем же! — ответили
им. — Откуда
Бог несет?
Перекрестясь на алтарь,
он положил земной поклон
Богу и храму
его,
с которым
он ныне прощался навеки. Затем тихо отдал, на все четыре стороны, по одному глубокому поясному поклону. Это было безмолвное прощание
его с народом.
— Эх, ей-Богу, и вы туда же! —
с некоторою досадой махнул
он рукой. — От всех вокруг только и слышишь «дело» да «дело», а какое дело-то?.. Как подумать-то хорошенько, так и дела-то никакого нет!
— Хе, хе, хе!.. Однако вы, батенька, тово!.. шутник… ей-Богу, шутник! — принужденно улыбаясь мило-приятельской улыбкой, заговорил
он. — Так-таки и дурак, по-вашему? Хе, хе, хе!.. Нет-с, батенька, кто знает меня поближе, тот не скажет, что Ардальон Полояров дурак, да и вы не скажете, когда узнаете… Но шутник, право, шутник.
Свитка внимательно следил за выражением
его лица и видел, как тревожно забегали
его глаза по этим косым строчкам. «
Бога ради, где вы и что
с вами?» — стояло в этой записке. «Эта ужасная неизвестность вконец измучила меня. Я просто голову теряю. Если вы вернетесь в эту квартиру живы и здоровы, то
Бога ради, не медля ни одной минуты, сейчас же приезжайте к нам. Все равно в какое время, только приезжайте. Если же нельзя, то хоть уведомьте. Я жду. Ваша Т.»
— Полноте-ка, Константин Семеныч! Оставьте все это! —
с убеждением заговорила она, взяв
его руки и ласково глядя в глаза. — Бросьте все эти пустяки!.. Ей-Богу!.. Ну, что вам?!. Давайте-ка лучше вот что: если вам здесь очень уж надоело, укатимте в Славнобубенск, поезжайте в имение, призаймитесь хозяйством, ей-Богу же, так-то лучше будет!.. А то что вдруг — служба, да еще военная, да еще в Варшаву… Нет, право, бросьте, голубчик!
А все эти Мурильи, Рафаэли и прочая сволочь малюют ангелов, да мадонн, да героев
с богами, тогда как у
них под носом кишмя кишат такие веселенькие пейзажики, как голод, нищета народная, невежество масс, рабство и тирания, а
они, подлецы, — на-ко тебе! — в небесах витать изволят!
— Одного я только боюсь, — совсем уже тихим шепотом прибавила она, помолчав немного, — вида-то у нее при себе никакого нет; и когда я спросила про то господина Полоярова, так
они очень даже уклончиво ответили, что вид
им будет; однако вот все нет до сей поры. А я боюсь, что как неравно — не дай
Бог — умрет, что я
с ней тут стану делать-то тогда без вида? Ведь у нас так на этот счет строго, что и хоронить, пожалуй, не станут, да еще историю себе
с полицией наживешь… Боюсь я этого страх как!
— Ну, Нюта! — вздохнул майор. — Теперь не моя, а Божья…
Бог дал,
Бог и взял. Не хорошо, сударыня моя, — прибавил
он с какой-то горькой улыбкой, обращаясь к старухе, — не хорошо на старости лет детей хоронить.
Но всем
им непременно хотелось быть мучениками при том лишь единственном и неизменном условии, чтобы
их всех взяли, подержали себе маленько и потом благополучно бы выпустили
с Богом на волю, дабы
они могли беспрепятственно опять гулять между любезными согражданами, заседать в читальной Благоприобретова, проживать в коммуне и повествовать о своем гражданском мужестве и подвигах оного во время заточения.
Бог весть как и отчего, члены и сами не понимали, только
с отсутствием Луки все у
них стало не клеиться.
— Ну, стóят ли эти глупые деньги, чтобы убиваться о
них таким образом! — говорила она
ему порою,
с такою светлою, искреннею улыбкою. — Я, ей-Богу, никогда не давала
им уж такой особенной цены. Ну, проживем как-нибудь!
Бейгуш смутился и потупил взгляд. Эта встреча словно обожгла
его. — «Нет, жить так далее, продолжать бесконечно выносить такие взгляды… Нет, это невозможно!» — решил
он сам
с собою. «Если бы ты не верил в дело, не сочувствовал
ему, — ну, тогда куда б ни шло еще!.. Но любя
их всех, страдая
с ними одною болью, деля
их мысли,
их убеждения, молясь одному
Богу, слыть между
ними „изменником“, добровольно лишить себя честного имени поляка… нет, это невозможно!» — повторил себе еще раз Бейгуш.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести
бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм:
он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и
нем.
Здесь
с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал
он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай
Бог душе
его спасенье, // А косточкам
его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Но, может быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья
богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; //
Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни
с ним покамест, ни
с тобой, // Певец финляндки молодой!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот
Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука //
С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть
ему, // Чтоб
он не говорил ни слова, // Чтоб
он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне
их и перечесть». —