Неточные совпадения
—
Ну, об этом надо спросить, полковник, моего извозчика: он это, конечно, лучше меня знает,
а мне здешние пути не знакомы.
— То-то; я думаю, что лучше позадержать… Вот он — едва приехал,
а к нему уж мужичье нагрянуло советов просить.
Ну,
а я уж знаю вообще эти студентские советы!..
Для их же собственной пользы и выгоды денежный выкуп за душевой надел заменили им личной работой, — не желают: «мы-де ноне вольные и баршшыны не хотим!» Мы все объясняем им, что тут никакой барщины нет, что это не барщина,
а замена выкупа личным трудом в пользу помещика, которому нужно же выкуп вносить, что это только так, пока — временная мера, для их же выгоды, —
а они свое несут: «Баршшына да баршшына!» И вот, как говорится, inde iraе [Отсюда гнев (лат.).], отсюда и вся история… «Положения» не понимают, толкуют его по-своему, самопроизвольно; ни мне, ни полковнику, ни г-ну исправнику не верят, даже попу не верят; говорят: помещики и начальство настоящую волю спрятали,
а прочитали им подложную волю, без какой-то золотой строчки, что настоящая воля должна быть за золотой строчкой…
— Вот, слухи между ними пошли, что «енарал с Питеру» приедет им «волю заправскую читать»… Полковник вынужден вчера эстафетой потребовать войско,
а они, уж Бог знает как и откуда, прослышали о войске и думают, что это войско и придет к ним с настоящею волею, —
ну, и ждут вот, да еще и соседних мутят, и соседи тоже поприходили.
—
Ну, пошто вы, ваши благородия, озорничаете!.. Эка сколько мужиков-то задаром пристрелили! — со спокойной укоризной обратился к крыльцу из толпы один высокий, ражий, но значительно седоватый мужик. — Ребята! подбери наших-то! свои ведь! — указал он окружающим на убитых. — Да бабы-то пущай бы прочь,
а то зашибуть неравно… Пошли-те вы!..
—
Ну,
а ты, ваше благородие, теперича стреляй!
—
А, хамова душа твоя! — с каким-то самодовольно-торжествующим видом обратилась она к больному. — Так и ты тоже бунтовать! Я тебе лесу на избу дала,
а ты бунтовать, бесчувственное, неблагодарное ты дерево эдакое!
Ну, да ладно! Вот погоди, погоди! выздоравливай-ка, выздоравливай-ка! Вы, батюшка, доктор, что ли? — обратилась она вдруг к Хвалынцеву.
— Да помилуйте, барон, — горячо начал Непомук, как бы слегка оправдываясь в чем-то, — третьего дня мы получили от тамошнего исправника донесение, что, по дошедшим до него слухам, крестьяне этих деревень толкуют между собой и о подложной воле, —
ну, полковник тотчас же и поехал туда… дали знать предводителю… исправник тоже отправился на место…
а теперь вдруг — опять бунт, опять восстание!..
— Ха, ха, ха! — в том же тоне продолжал гость. — И сейчас уже войско!.. И к чему тут войско?.. будто нельзя и без войска делать эти вещи!.. Тут главное — нравственное влияние своей собственной личности,
а не войско. Я уверен, что все это пустяки: просто-напросто мужички не поняли дела;
ну, пошумели, покричали — их за это наказать, конечно, следует… внушить на будущее время, но зачем же войско!
—
Ну, так — правое плечо вперед и — марш ко мне в мое логово! Испием сначала пива, по-старому,
а потом потолкуем. Повествуй мне, как, что, почему и зачем и давно ли ты здесь?
—
Ну, то-то!.. Ты гляди у меня!..
А вот что скверно, — значительно понизил он тон, — серого-то народу почти совсем нет, чуек-то этих мало.
—
Ну и исключат — так что же? Эко горе!.. Коли есть башка на плечах, то и без гимназии пробьет себе путь,
а нет башки — туда и дорога!
— Oh, oui! un homme parfaitement comme il faut! [О, да! Абсолютно порядочный человек (фр.).] Я в этом никогда не сомневалась, — подтвердила девушка. —
Ну,
а на обеде вы будете сегодня?
—
А что ж? Я, сударыня, тризну, сиречь поминки справляю, — поклонился Подхалютин, — ведь я — сами изволите знать — по философской части отчислен, —
а это у нас все равно, что по запасным войскам, —
ну так значит, и взираю на это дело с моей философской точки зрения.
Мы и чувства наши, и самого-то барона, пожалуй, завтра же забудем,
а вот стерлядей аршинных да олонецких рябчиков долго вспоминать станем, до первой новой…
ну, хоть экзекуции или еще какой-нибудь там эмансипации, которые обе безразлично тоже будут удобным предлогом.
—
Ну, то добрже!..
А еще не начал?
—
Ну, уж я вам доложу-с — по моему крайнему убеждению вот как выходит, — заговорил Полояров, — я поляков люблю и уважаю; но коли поляк раз вошел на эдакую службу, так уж это такой подлый кремень, который не то что нас с вами,
а отца родного не пощадит! Это уж проданный и отпетый человек! в нем поляка ни на эстолько не осталось! — заключил Ардальон, указывая на кончик своего мизинца, — и все безусловно согласились с его компетентным мнением.
— «Ухмыляюсь» я, как вы выразились, тому, — начала она еще с большим спокойствием, — что мне жалко вас стало.
Ну, что вы нас, девчонок, удивляете вашим радикализмом!.. Это не трудно.
А жалко мне вас потому, что вы сами ведь ни на горчичное зерно не веруете в то, что проповедуете.
—
Ну,
а прошлое-то его какое? — полюбопытствовал Хвалынцев.
— Гм… вот как!.. Это неудобно… неудобно!
Ну,
а если б от него перенять как-нибудь школу в другие руки, понадежнее?
— Подумаем и придумаем, с Божьею помощью! — сказал он, покорно склоняя голову, как пред высшей волей Провидения. — Сказано: толцыте и отверзится, ищите и обрящете —
ну, стало быть, и поищем!
А если что нужно будет, я опять уведомлю пана.
— Эх!.. Как же это так! — с раздумчивым сожалением прицмокнул да покачал головою опешенный Петр Петрович. —
Ну, жаль, очень жаль!.. Ее превосходительство была так милостива, сама даже предложила… Мы так надеялись… Очень, очень жаль…
А участие ее много помогло бы доброму делу… Много помогло бы!
—
Ну, вот вздор какой, «не помню»!.. На прошлой неделе читал же у меня в классе,
а тут вдруг «не помню»!.. Э, батюшка, я не знал, что вы такой трус!
— Ну-у, где выдрать! — солидно возразил учитель, — теперь и вообще-то не дерут,
а тут еще ученик на выпуске. Разве так что-нибудь… в карцер посадят на недельку, и только.
— Да что «ну-с»… «Ну-с» по-немецки значит орех!
А я нахожу, что все это глупость! Какая тут дуэль? По-моему, просто: коли повздорили друг с другом,
ну возьми друг друга да и потузи сколько душе твоей угодно!.. Кто поколотил, тот, значит, и прав!..
А то что такое дуэль, я вас спрашиваю? Средневековый, феодально-аристократический обычай!
Ну, и к черту бы его!.. Но в этом в Подвиляньском все-таки этот гонор еще шляхетский сидит, традиции, знаете, и прочее… Так вот, угодно, что ли, вам драться?
— Ха-ха-ха!.. Да я и не пошел бы. Нашли дурака!.. И то уж и в секунданты-то так только, по дружбе.
Ну,
а кто же у вас секундантом-то будет?
—
Ну, ладно! — была бы честь предложена,
а от убытка Бог избавил! Так так-то-с? Значит, воюем? Ну-с,
а вы, господин секундант, заезжайте ко мне, либо я к вам зайду, — прощаясь обратился Полояров к Хвалынцеву; — надо ведь еще насчет места условиться.
—
Ну, брат Андрюша, вставай! просыпайся! — разбудил учителя Хвалынцев, вернувшись к нему в половине десятого: — дело всерьез пошло!.. Как ни глупо,
а драться, кажись, и взаправду придется.
— Эка, о чем заботится…
А мне и невдомек! Нет, ангел мой, — вздохнул он, — писать мне не к кому, завещать нечего… ведь я, что называется, «бедна, красна сирота, веселого живота»; плакать, стало быть, некому будет…
А есть кое-какие должишки пустячные, рублей на сорок; там в бумажнике записано… счет есть.
Ну, так ежели что, продай вот вещи да книги, да жалованья там есть еще за полмесяца, и буду я, значит, квит!
—
Ну, уж это было бы глупее всего. Мы-то тогда уж совсем дураков из себя разыграем, добрым людям на потеху. Впрочем, нет, — уверенно прибавил Устинов, — не думаю, он хоть и мерзавец,
а этого не сделает.
— Господи Боже мой! — продолжал он, — двадцать лет знаю человека, встречаюсь каждый день, и все считал его русским,
а он вдруг, на тебе, поляк оказывается! Вот уж не ожидал-то! Ха-ха-ха!
Ну, сюрприз! Точно что сюрприз вы мне сделали!
А ведь я какое угодно пари стал бы держать, что славнобубенский стряпчий наш Матвей Осипыч — русак чистокровный!.. Ведь я даже думал, что он из поповичей!
— Век наш крутки — выпиемы вудки…
А ну-бо! По килишку! — весело подмигнул хозяин только что вошедшему гостю.
Майор снова начинал тревожиться и сердиться. «Ведь эдакая, право, скверная, упрямая девчонка! Характер-то какой настойчивый!.. Это хочет, чтобы я покорился, чтобы я первым прощения просил да по ее бы сделал…
Ну, уж нет-с, извините! Этого не будет! Этого нельзя-с!.. Да-с, этого нельзя-с!.. Из-за пустой поблажки да честных, хороших людей обижать, это называется бабством!
А я не баба, и бабой не буду!.. Да-с, не буду бабой я! вот что!»
— Ах! да ведь сердце-то все мое изныло!.. Не могу я так, — тоскливо перебил старик. — Уж хоть бы знать что-нибудь положительное!
Ну, умерла она —
ну, так бы, по крайней мере, и знал, что умерла;
а бросила — так бросила!.. господь с нею!..
А то это неизвестное хуже всего! Ведь уж я измучился!
— Как, Боже мой, где? У Ардальона Михайловича, — ответила она все с тою же деланою улыбкой. — Да чего ты такой странный, папахен? Ровно ничего такого особенного не случилось, чтобы в священный ужас приходить! Повздорили мы с тобой вчера немножко,
ну что же делать, всяко бывает! Вчера повздорили,
а сегодня помиримся.
—
Ну, о деле мы, ваше преосвященство, после!
А теперь — не угодно ли? «Примите и ядите!» — так ведь это, кажется, у вас говорится?
—
Ну, что ж! — с небрежною снисходительностью погримасничал Саксен, — на это ведь нельзя сердиться, он, во-первых, уже в тех пределах старости, за которыми все простительно,
а во-вторых… во-вторых… чего ж вы хотите от людей его звания? Это вполне понятно!
—
Ну, что за мерзости!.. И за что же исключать-то тут? Ах ты, господи Боже мой!..
А я и не знал этого!
— Если хотите поступать, я могу объяснить вам все дело, как и что, одним словом, весь ход, всю процедуру… Научу, как устроиться, заочно с профессорами познакомлю, то есть дам их характеристики…
Ну,
а кроме того, есть там у меня товарищи кое-какие, могу познакомить, дам письма, это все ведь на первое время необходимо в чужом городе.
— Да, да; вообще в воздухе, кажись, сильно попахивает чем-то, — согласился Свитка; — но все-таки, мне кажется, что все эти бунты не приведут ни к чему большому без последовательной агитации… В этом деле, как и во всех других, нужна система, план;
а без него будут одни только отдельные вспышки. Если бы тут какая-нибудь организация была,
ну тогда другое дело.
Ну, вот сойдемся, например, мы с вами и потолкуем по душе, и оба, кажись, одушевлены одними стремлениями, одними симпатиями,
а что из этого выходит?
— Дело в том, что дня через два-три мы отправимся с вами по Поволжью: где пешочком, где на лодочке,
а где и конно, как случится;
ну, и станем мужичкам православным золотые грамоты казать. Понимаете-с? — прищурился Свитка. — Нынче вечером будьте у меня: я покажу вам экземплярчик, и вообще потолкуем, условимся,
а пока прощайте, да помните же хорошенько все, чтó сказал я вам.
—
А потому, что за такие пассажики нельзя никого уважать, да и не за что!.. Разве ты можешь уважать человека, изменяющего своим принципам, идущего против убеждения?
Ну, стало быть, и меня не уважаешь!
—
Ну, уж что сказано раз… так уж нечего говорить, — пробурчал наконец Ардальон сквозь зубы, в каком-то раздумье. — Да, пожалуйста, слезы-то в сторону! — прибавил он, заметив, что невеста вытерла платком свои глаза; — терпеть не могу, когда женщины плачут: у них тогда такое глупое лицо — не то на моченую репу, не то на каучуковую куклу похоже… Чего куксишь-то? Полно!.. Садись-ка лучше ко мне на колени — это я, по крайности, люблю хоть;
а слезы — к черту!
Ну, и ищи себе подходящего субъекта,
а я… пожалуй, и я не прочь любить, и все такое… да только не в такое время!..
«И хоть бы имя-то как-нибудь замаскировал, злодей,
а то так-таки и катает прозрачным псевдонимом: вместо Верхохлебова, да вдруг Низкохлебов —
ну, кто же не узнает?
— Ге-ге! Куда хватили! — ухмыльнулся обличитель. —
А позвольте спросить, за что же вы это к суду потянете? Что же вы на суде говорить-то станете? — что вот, меня, мол, господин Полояров изобразил в своем сочинении? Это, что ли?
А суд вас спросит: стало быть, вы признали самого себя?
Ну, с чем вас и поздравляю! Ведь нынче, батюшка, не те времена-с; нынче гласность! газеты! — втемную, значит, нельзя сыграть! Почему вы тут признаете себя? Разве Низкохлебов то же самое, что Верхохлебов.
— Можете! — согласился Полояров. —
А где, позвольте узнать, — где у вас на все на это свидетели найдутся? Дело-то ведь у нас с глазу на глаз идет,
а я — мало ль зачем мог приходить к вам! Кто видел? кто слышал? Нет-с, почтеннейший, ни хера вы на этом не возьмете! И мы ведь тоже не лыком шиты!
А вы лучше, советую вам, эдак душевно, по-Божьи! Ну-с, так что же-с? — вопросительно прибавил он в заключение, — говорите просто: желаете аль нет?
«Что же, коли напечатать ее? — грустно раздумывал Полояров, очутясь уже вне кабинета, — ведь тут не более как два с половиной листа печатных,
а дадут за них…
ну, много-много, коли по пятидесяти с листа… И то уж красная плата! Значит, за все сто двадцать пять,
а гляди, и того меньше будет… Что ж, пятьсот рублей цена хорошая, ведь это выходит по двести с листа. Да такой благодати вовек не дождешься!
Ну его к черту, помирюсь и на этом!»
—
Ну,
а ты напредки думай! Это, значит, наука!