Неточные совпадения
— Ну-с,
а я оттуда, и уже пятую ночь-с…
— Для чего я не служу, милостивый государь, — подхватил Мармеладов, исключительно обращаясь к Раскольникову, как будто это он ему задал вопрос, — для чего не служу?
А разве сердце у меня не болит о том, что я пресмыкаюсь втуне? Когда господин Лебезятников, тому месяц назад, супругу мою собственноручно избил,
а я лежал пьяненькой, разве я не страдал? Позвольте, молодой человек, случалось вам… гм…
ну хоть испрашивать денег взаймы безнадежно?
— Ну-с, я пусть свинья,
а она дама!
Лежал я тогда…
ну, да уж что! лежал пьяненькой-с, и слышу, говорит моя Соня (безответная она, и голосок у ней такой кроткий… белокуренькая, личико всегда бледненькое, худенькое), говорит: «Что ж, Катерина Ивановна, неужели же мне на такое дело пойти?»
А уж Дарья Францовна, женщина злонамеренная и полиции многократно известная, раза три через хозяйку наведывалась.
Сначала сам добивался от Сонечки,
а тут и в амбицию вдруг вошли: «Как, дескать, я, такой просвещенный человек, в одной квартире с таковскою буду жить?»
А Катерина Ивановна не спустила, вступилась…
ну и произошло…
— Милостивый государь, милостивый государь! — воскликнул Мармеладов, оправившись, — о государь мой, вам, может быть, все это в смех, как и прочим, и только беспокою я вас глупостию всех этих мизерных подробностей домашней жизни моей,
ну а мне не в смех!
Ну-с, государь ты мой (Мармеладов вдруг как будто вздрогнул, поднял голову и в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с,
а на другой же день, после всех сих мечтаний (то есть это будет ровно пять суток назад тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул, что осталось из принесенного жалованья, сколько всего уж не помню, и вот-с, глядите на меня, все!
Ну-с,
а я вот, кровный-то отец, тридцать-то эти копеек и стащил себе на похмелье!
«
Ну что это за вздор такой я сделал, — подумал он, — тут у них Соня есть,
а мне самому надо».
—
Ну,
а коли я соврал, — воскликнул он вдруг невольно, — коли действительно не подлец человек, весь вообще, весь род, то есть человеческий, то значит, что остальное все — предрассудки, одни только страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует быть!..
—
Ну, ты помаленьку,
а то испужаешь; страшно уж очинна. За сайкой-то ходить али нет?
Ну да положим, он «проговорился», хоть и рациональный человек (так что, может быть, и вовсе не проговорился,
а именно в виду имел поскорее разъяснить), но Дуня-то, Дуня?
Ну как же-с, счастье его может устроить, в университете содержать, компаньоном сделать в конторе, всю судьбу его обеспечить; пожалуй, богачом впоследствии будет, почетным, уважаемым,
а может быть, даже славным человеком окончит жизнь!
Потом тотчас больница (и это всегда у тех, которые у матерей живут очень честных и тихонько от них пошаливают),
ну а там…
а там опять больница… вино… кабаки… и еще больница… года через два-три — калека, итого житья ее девятнадцать аль восемнадцать лет от роду всего-с…
«Действительно, я у Разумихина недавно еще хотел было работы просить, чтоб он мне или уроки достал, или что-нибудь… — додумывался Раскольников, — но чем теперь-то он мне может помочь? Положим, уроки достанет, положим, даже последнею копейкой поделится, если есть у него копейка, так что можно даже и сапоги купить, и костюм поправить, чтобы на уроки ходить… гм…
Ну,
а дальше? На пятаки-то что ж я сделаю? Мне разве того теперь надобно? Право, смешно, что я пошел к Разумихину…»
Раздается: «
ну!», клячонка дергает изо всей силы, но не только вскачь,
а даже и шагом-то чуть-чуть может справиться, только семенит ногами, кряхтит и приседает от ударов трех кнутов, сыплющихся на нее, как горох.
«Красное,
ну а на красном кровь неприметнее», — рассудилось было ему, и вдруг он опомнился: «Господи!
—
Ну вот!
А третьего-то дня, в «Гамбринусе», три партии сряду взял у вас на биллиарде.
—
Ну, что же делать? Значит, назад. Э-эх!
А я было думал денег достать! — вскричал молодой человек.
«
А черт возьми это все! — подумал он вдруг в припадке неистощимой злобы. —
Ну началось, так и началось, черт с ней и с новою жизнию! Как это, господи, глупо!..
А сколько я налгал и наподличал сегодня! Как мерзко лебезил и заигрывал давеча с сквернейшим Ильей Петровичем!
А впрочем, вздор и это! Наплевать мне на них на всех, да и на то, что я лебезил и заигрывал! Совсем не то! Совсем не то!..»
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в этом доме, — подумал он. — Что это, да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та же история, как тогда…
А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто шел, да сюда зашел? Все равно; сказал я… третьего дня… что к нему после того на другой день пойду,
ну что ж, и пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти…»
—
Ну, слушай: я к тебе пришел, потому что, кроме тебя, никого не знаю, кто бы помог… начать… потому что ты всех их добрее, то есть умнее, и обсудить можешь…
А теперь я вижу, что ничего мне не надо, слышишь, совсем ничего… ничьих услуг и участий… Я сам… один…
Ну и довольно! Оставьте меня в покое!
Теперь в направление тоже полез; сам ни бельмеса не чувствует,
ну а я, разумеется, поощряю.
Ну,
а кто его знает, может быть, оно и не лучше,
а хуже выходит…
—
А вы кто сами-то изволите быть-с? — спросил, вдруг обращаясь к нему, Разумихин. — Я вот, изволите видеть, Вразумихин; не Разумихин, как меня всё величают,
а Вразумихин, студент, дворянский сын,
а он мой приятель. Ну-с,
а вы кто таковы?
— Слышите: купца Вахрушина знает! — вскричал Разумихин. — Как же не в понятии?
А впрочем, я теперь замечаю, что и вы тоже толковый человек. Ну-с! Умные речи приятно и слушать.
— Вот в «ожидании-то лучшего» у вас лучше всего и вышло; недурно тоже и про «вашу мамашу».
Ну, так как же, по-вашему, в полной он или не в полной памяти,
а?
— Я, брат Родя, у вас тут теперь каждый день так обедаю, — пробормотал он, насколько позволял набитый полный рот говядиной, — и это все Пашенька, твоя хозяюшка, хозяйничает, от всей души меня чествует. Я, разумеется, не настаиваю,
ну да и не протестую.
А вот и Настасья с чаем! Эка проворная! Настенька, хошь пивца?
Ну,
а прежнюю квартиру, — помню только, что у Пяти Углов, — Харламова дом.
— Еще бы;
а вот генерала Кобелева никак не могли там при мне разыскать. Ну-с, долго рассказывать. Только как я нагрянул сюда, тотчас же со всеми твоими делами познакомился; со всеми, братец, со всеми, все знаю; вот и она видела: и с Никодимом Фомичом познакомился, и Илью Петровича мне показывали, и с дворником, и с господином Заметовым, Александром Григорьевичем, письмоводителем в здешней конторе,
а наконец, и с Пашенькой, — это уж был венец; вот и она знает…
—
Ну ты, пес! — вдруг крикнула Настасья и прыснула со смеху. —
А ведь я Петрова,
а не Никифорова, — прибавила она вдруг, когда перестала смеяться.
— Будем ценить-с.
Ну так вот, брат, чтобы лишнего не говорить, я хотел сначала здесь электрическую струю повсеместно пустить, так чтобы все предрассудки в здешней местности разом искоренить; но Пашенька победила. Я, брат, никак и не ожидал, чтоб она была такая… авенантненькая [Авенантненькая — приятная, привлекательная (от фр. avenant).]…
а? Как ты думаешь?
Ну, да все это вздор,
а только она, видя, что ты уже не студент, уроков и костюма лишился и что по смерти барышни ей нечего уже тебя на родственной ноге держать, вдруг испугалась;
а так как ты, с своей стороны, забился в угол и ничего прежнего не поддерживал, она и вздумала тебя с квартиры согнать.
Пашенька без него ничего бы не выдумала, уж очень стыдлива;
ну,
а деловой человек не стыдлив и первым делом, разумеется, предложил вопрос: есть ли надежда осуществить векселек?
—
А, не спишь,
ну вот и я! Настасья, тащи сюда узел! — крикнул Разумихин вниз. — Сейчас отчет получишь…
—
А чего такого? На здоровье! Куда спешить? На свидание, что ли? Все время теперь наше. Я уж часа три тебя жду; раза два заходил, ты спал. К Зосимову два раза наведывался: нет дома, да и только! Да ничего, придет!.. По своим делишкам тоже отлучался. Я ведь сегодня переехал, совсем переехал, с дядей. У меня ведь теперь дядя…
Ну да к черту, за дело!.. Давай сюда узел, Настенька. Вот мы сейчас…
А как, брат, себя чувствуешь?
— Вижу, вижу;
ну так как же мы теперь себя чувствуем,
а? — обратился Зосимов к Раскольникову, пристально в него вглядываясь и усаживаясь к нему на диван, в ногах, где тотчас же и развалился по возможности.
— Да все можно давать… Супу, чаю… Грибов да огурцов, разумеется, не давать,
ну и говядины тоже не надо, и…
ну, да чего тут болтать-то! — Он переглянулся с Разумихиным. — Микстуру прочь, и всё прочь,
а завтра я посмотрю… Оно бы и сегодня…
ну, да…
— Завтра-то я бы его и шевелить не стал,
а впрочем… немножко…
ну, да там увидим.
— И всего лучше.
Ну,
а там — студенты, учитель, чиновник один, музыкант один, офицер, Заметов…
—
Ну, и руки греет, и наплевать! Так что ж, что греет! — крикнул вдруг Разумихин, как-то неестественно раздражаясь, — я разве хвалил тебе то, что он руки греет? Я говорил, что он в своем роде только хорош!
А прямо-то, во всех-то родах смотреть — так много ль людей хороших останется? Да я уверен, что за меня тогда совсем с требухой всего-то одну печеную луковицу дадут, да и то если с тобой в придачу!..
— Это пусть,
а все-таки вытащим! — крикнул Разумихин, стукнув кулаком по столу. — Ведь тут что всего обиднее? Ведь не то, что они врут; вранье всегда простить можно; вранье дело милое, потому что к правде ведет. Нет, то досадно, что врут, да еще собственному вранью поклоняются. Я Порфирия уважаю, но… Ведь что их, например, перво-наперво с толку сбило? Дверь была заперта,
а пришли с дворником — отперта:
ну, значит, Кох да Пестряков и убили! Вот ведь их логика.
Ну да к черту, слушай; продолжает Душкин: «
А крестьянина ефтова, Миколая Дементьева, знаю сызмалетства, нашей губернии и уезда, Зарайского, потому-де мы сами рязанские.
Ну, так жали его, жали, нажимали, нажимали,
ну и повинился: «Не на панели, дескать, нашел,
а в фатере нашел, в которой мы с Митреем мазали».
— Да врешь; горячишься.
Ну,
а серьги? Согласись сам, что коли в тот самый день и час к Николаю из старухина сундука попадают серьги в руки, — согласись сам, что они как-нибудь да должны же были попасть? Это немало при таком следствии.
— В самом серьезном, так сказать, в самой сущности дела, — подхватил Петр Петрович, как бы обрадовавшись вопросу. — Я, видите ли, уже десять лет не посещал Петербурга. Все эти наши новости, реформы, идеи — все это и до нас прикоснулось в провинции; но чтобы видеть яснее и видеть все, надобно быть в Петербурге. Ну-с,
а моя мысль именно такова, что всего больше заметишь и узнаешь, наблюдая молодые поколения наши. И признаюсь: порадовался…
—
А что отвечал в Москве вот лектор-то ваш на вопрос, зачем он билеты подделывал: «Все богатеют разными способами, так и мне поскорей захотелось разбогатеть». Точных слов не помню, но смысл, что на даровщинку, поскорей, без труда! На всем готовом привыкли жить, на чужих помочах ходить, жеваное есть.
Ну,
а пробил час великий, тут всяк и объявился, чем смотрит…
— Брежу? Врешь, воробушек!.. Так я странен?
Ну,
а любопытен я вам,
а? Любопытен?
Ну, положим, удалось и с бланбеками, положим, каждый себе по миллиону наменял,
ну,
а потом?
— Кто? Вы? Вам поймать? Упрыгаетесь! Вот ведь что у вас главное: тратит ли человек деньги или нет? То денег не было,
а тут вдруг тратить начнет, —
ну как же не он? Так вас вот этакий ребенок надует на этом, коли захочет!