Неточные совпадения
Поручик, юный годами и опытностью, хотя и знал, что у русских мужиков есть обычай встречать с хлебом и солью, однако полагал, что это делается не более как для проформы, вроде того, как подчиненные являются иногда к начальству с ничего не значащими и ничего не выражающими рапортами;
а теперь, в настоящих обстоятельствах, присутствие этого стола с этими стариками показалось ему даже, в некотором смысле, дерзостью: помилуйте, тут люди намереваются одной собственной особой, одним своим появлением задать этому мужичью доброго трепету,
а тут
вдруг, вовсе уж и без малейших признаков какого бы то ни было страха, выходят прямо перед ним, лицом к лицу, два какие-то человека, да еще со своими поднесениями!
— Какая ж это воля, батюшко, коли нас снова на барщину гонят… Как, значит, ежели бы мы вольные — шабаш на господ работать!
А нас опять гонят…
А мы супротив закона не желаем. Теперь же опять взять хоть усадьбы… Эк их сколько дворов либо прочь сноси, либо выкуп плати! это за што же выкуп?.. Прежде испокон веку и отцы, и деды все жили да жили,
а нам на-ко-ся
вдруг — нельзя!
Пока еще не раздались эти выстрелы, адъютант почему-то воображал себе, что все это будет как-то не так,
а иначе, и как будто легче, как будто красивее,
а на деле оно
вдруг оказалось совсем по-другому — именно так, как он менее всего мог думать и воображать.
—
А, хамова душа твоя! — с каким-то самодовольно-торжествующим видом обратилась она к больному. — Так и ты тоже бунтовать! Я тебе лесу на избу дала,
а ты бунтовать, бесчувственное, неблагодарное ты дерево эдакое! Ну, да ладно! Вот погоди, погоди! выздоравливай-ка, выздоравливай-ка! Вы, батюшка, доктор, что ли? — обратилась она
вдруг к Хвалынцеву.
— Да помилуйте, барон, — горячо начал Непомук, как бы слегка оправдываясь в чем-то, — третьего дня мы получили от тамошнего исправника донесение, что, по дошедшим до него слухам, крестьяне этих деревень толкуют между собой и о подложной воле, — ну, полковник тотчас же и поехал туда… дали знать предводителю… исправник тоже отправился на место…
а теперь
вдруг — опять бунт, опять восстание!..
Между тем пропели вечную память. Священник удалился в алтарь разоблачаться,
а к соседке Хвалынцева, самым галантным образом,
вдруг подлетел прелестный Анатоль де-Воляй и развязно раскланялся.
Физиономии двух достойных друзей начало уже кисло коробить и передергивать от опасения:
а ну, как он
вдруг, при всех-то, нам и не подаст руки?
— Ну, вот вздор какой, «не помню»!.. На прошлой неделе читал же у меня в классе,
а тут
вдруг «не помню»!.. Э, батюшка, я не знал, что вы такой трус!
Ведь ему через два месяца курс кончать, из гимназии выходить,
а вы
вдруг хотите лишить его всего, — всего, за одну глупость, которую вдобавок и сделал-то он, как я не без основания подозреваю, по чужому внушению.
Порою самому ему казалось, будто он совершенно равнодушен ко всему, что бы ни случилось, и, действительно, в эти мгновения на него
вдруг наплывало какое-то полнейшее, абсолютное равнодушие;
а порою это жуткое нечто, этот невольный инстинкт молодости, жизни, самохранения опять-таки нойно хватал и щемил его сердце.
—
А что, и в самом деле, — схватился с места студент, — как
вдруг этот Подвиляньский возьмет да и не придет на дуэль-то? Вот будет штука-то!
В спектакле благородных любителей проявилась весьма заметная, но едва ли случайная особенность: очень много дам, которые составляли чуть ли не большинство славнобубенского общества, явились на этот спектакль в строго черных нарядах. Между ними были даже и такие, которых никто никогда и не запомнил, чтобы они носили черное,
а теперь и эти
вдруг блистают мрачным цветом своего костюма.
— Господи Боже мой! — продолжал он, — двадцать лет знаю человека, встречаюсь каждый день, и все считал его русским,
а он
вдруг, на тебе, поляк оказывается! Вот уж не ожидал-то! Ха-ха-ха! Ну, сюрприз! Точно что сюрприз вы мне сделали!
А ведь я какое угодно пари стал бы держать, что славнобубенский стряпчий наш Матвей Осипыч — русак чистокровный!.. Ведь я даже думал, что он из поповичей!
Иль я уж и в самом деле из ума выжил, или что, и сам не понимаю;
а только
вдруг, на шестом десятке, под сюркуп полицейский попал!
—
А ты не будешь притеснять меня? Не станешь делать наперекор мне? — заторговалась
вдруг она. В ней мигом проснулась капризно-своенравная, избалованная натура. — Я, пожалуй, вернусь, но только на вчерашних моих условиях! Не иначе!
Прежний законоучитель, человек достойный, которого я сам благословил на это дело, изгнан
вдруг чуть не с позором,
а на место его учит какой-то исключенный из службы становой, вопреки постановлению закона.
— Mais… imaginez-vous, cher baron [Но… представьте себе, господин барон (фр.).], администрация отдает человека под надзор полиций за зловредность его действий, за явный призыв к неповиновению власти, за публичный скандал, за порицания, наконец, правительственного и государственного принципа, администрация даже — каюсь в том! — оказала здесь достаточное послабление этому господину,
а его преосвященство — как сами видите —
вдруг изволит являться с претензиями на наше распоряжение, требует, чтобы мы сняли полицейский надзор!
«И чего я так испугался?» — думал Шишкин, подходя уже к своей квартире. «Ведь я сам чуть не похвастался, что как знать чего не знаешь. Может, он оттого-то только и поглядел на меня эдак…
а он ужинать приглашал!.. Дурак, право, дурак я! И с чего он вообразился мне то
вдруг из тех, то
вдруг шпионом,
а он, кажись, просто так себе, добрый малый и очень не глупый…
А я, как дурак, струсил!»
Добро бы еще выгода какая», — мыслил он сам с собою,
а то
вдруг ни с того, ни с сего, — на́ тебе!
А тут
вдруг, нежданно-негаданно, всплывают они напоказ почтеннейшей и благосклонной публике, во всей своей неприкосновенности, во всем блистании своей подпольной красоты.
«И хоть бы имя-то как-нибудь замаскировал, злодей,
а то так-таки и катает прозрачным псевдонимом: вместо Верхохлебова, да
вдруг Низкохлебов — ну, кто же не узнает?
Поди-ка, и всей-то бумаги на четверть фунта не будет,
а вы
вдруг — тысячу!
Теперь по Волге то и дело «бегают» пароходы, и потому бурлак спокойно себе тянет бечеву Жегулями и спокойно плывет мимо их расшива и беляна,
а еще не далее как лет двадцать назад Жегули, это классическое место волжских разбоев, были далеко не безопасны.
Вдруг, бывало, над гладью реки раздастся зычно молодецкое сарын на кичку! — и судохозяин вместе с батраками, в ужасе, ничком падает на палубу и лежит неподвижно, пока в его суденышке шарят, хозяйничают да шалят вольные ребята.
Наступила уже ночь,
а с ее тишиной стало ощутительным то особенное явление, которое летом всегда замечается на Волге:
вдруг, откуда-то с юга пахнет в лицо тебе струя теплого, сильно нагретого воздуха, обвеет всего тебя своим нежащим, мягким дыханием, то
вдруг вслед за тем, с северо-востока резким холодком потянет и опять, спустя некоторое время, теплая струя, и опять холодок,
а в промежутках — ровная тишь и мягкая ночная прохлада.
— Рецепт не особенно сложен, — возразил Хвалынцев, — и был бы очень даже хорош, если бы сердце не шло часто наперекор рассудку, вот, как у меня, например, рассудок говорит: поезжай в Петербург, тебе, брат, давно пора,
а сердце, быть может, просит здесь остаться. Что вы с ним поделаете! Ну и позвольте спросить вас, что бы вы сделали, если бы, выйдя замуж да
вдруг… ведь всяко бывает! — глубоко полюбили бы другого?
—
А в самом деле, грустно как-то расставаться, — задумчиво сказала она. — До последней минуты об этом и не думаешь,
а тут — гляди — и грустно… Так все это хорошо было… время летело незаметно… и
вдруг ничего этого не будет…
А если кому из этих ораторов и удавалось на несколько мгновений овладеть вниманием близстоящей кучки, то
вдруг на скамью карабкался другой, перебивал говорящего, требовал слова не ему,
а себе или вступал с предшественником в горячую полемику; слушатели подымали новый крик, новые споры, ораторы снова требовали внимания, снова взывали надседающимся до хрипоты голосом, жестикулировали, убеждали; ораторов не слушали, и они, махнув рукой, после всех усилий, покидали импровизованную трибуну, чтоб уступить место другим или снова появиться самим же через минуту, и увы! — все это было совершенно тщетно.
Только
вдруг, в одно прекрасное утро, по Славнобубенску разнесся слух, что Анцыфрик (вообще, по отъезде Полоярова, ютившийся под ее крылышком) похитил Лидиньку от мужа; другие же рассказывали, что не Анцыфров Лидиньку,
а Лидинька Анцыфрова похитила и увезла с собою в Питер, но при этом взяла от мужа обязательство в ежемесячном обеспечении, и тот, будто бы, дал таковое с удовольствием.
У нас за плечами вся Западная Европа стоит и смотрит на нас,
а мы
вдруг — пансионом благородных девиц!
—
А, вы понимаете это! Вашу руку! Дайте пожать ее! — многозначительно промолвил он. — Послушайте, голубчик, у меня до вас будет одна маленькая просьбица, —
вдруг переменил он тон и заговорил в фамильярно-заигрывающем и приятельски-заискивающем роде, — не можете ли одолжить мне на самый короткий срок сущую безделицу: рублишек десяток, не более… Я должен за свою последнюю статью получить послезавтра… Мы с вами сочтемся.
—
А мы с Анцыфровым положительно убеждены, что этот господин в связи с Третьим отделением! — брякнула
вдруг Лидинька.
Вдруг выхожу от Юнкера,
а вы тут как тут!..
А иногда, при чтении о пытках, жестоких муках и страданиях какого-либо польского героя, в глазах Цезарины
вдруг начинали сверкать слезы, и тогда лицо это казалось Хвалынцеву еще вдохновеннее, еще прекраснее.
— Где?..
А, вы сомневаетесь!.. Я скажу вам где! Хоть бы в Варшаве… Боже мой!.. Как сейчас помню… это было только семь месяцев назад… На Зигмунтовой площади, пред замком, стояли тысячи народа… Я тут же, в одном из домов, глядела с балкона… Вечер уж был, темно становилось; солдаты ваши стояли против народа; в этот день они наш крест изломали… и
вдруг раздались выстрелы… Помню только какой-то глухой удар и больше ничего, потому что упала замертво.
«Стало быть, правы все-таки они,
а не мы. Что же делать? Что делать теперь?» — снова поднялся в нем старый вопрос, который уже неоднократно и прежде тысячью сомнений тревожил и ум его и совесть,
а теперь
вдруг стал пред ним со всею настойчивостью и беспощадною неотразимостью.
— Еще бы. Я думаю!..
А что, пане Хвалынцев, помните вы наши последние разговоры? — с простодушною шутливостью предложил
вдруг Свитка новый вопрос.
—
А не странно ли! —
вдруг сказала она. — Вы, русский, москаль, и вы первый увидели у меня это знамя, первый узнали про мою работу, на ваших глазах она кончилась, и даже первый похвалили ее вы, москаль!.. Москаль, говорю я!.. Но кто-то первый подымет и понесет его? — с грустно-раздумчивым вздохом добавила она после короткого молчания.
—
А если бы этот человек был русский, москаль, как вы называете? — тихо спросил Хвалынцев, у которого
вдруг захолонуло сердце.
—
А если ближний, вроде турка или француза, в меня или в русского солдата
вдруг стрелять пожелает? — шутя возразил Хвалынцев.
Но тут подвертывался Свитка с каким-нибудь делом, с какими-нибудь наставлениями и инструкциями касательно будущих действий в Варшаве, то надо было брать из университета бумаги, писать прошение об определении в военную службу и отвозить все это к Бейгушу, то
вдруг Свитка тащил его за чем-нибудь к Лесницкому или на «литературный вечер», в «кружок» Офицерской улицы, то
вдруг графиня Цезарина присылала сказать, что нынче она ждет к себе Хвалынцева обедать, и вот таким образом, глядишь, день и промелькнул,
а к Стрешневым все-таки не съезжено.
— Ну, на первое время в Варшаве этого будет очень и очень достаточно,
а если бы там, сверх ожидания,
вдруг понадобились деньги, то я вам перед отъездом дам один адрес и маленький бланк; с этим бланком вы явитесь по адресу, и вам в известной степени будет открыт кредит.
— Полноте-ка, Константин Семеныч! Оставьте все это! — с убеждением заговорила она, взяв его руки и ласково глядя в глаза. — Бросьте все эти пустяки!.. Ей-Богу!.. Ну, что вам?!. Давайте-ка лучше вот что: если вам здесь очень уж надоело, укатимте в Славнобубенск, поезжайте в имение, призаймитесь хозяйством, ей-Богу же, так-то лучше будет!..
А то что
вдруг — служба, да еще военная, да еще в Варшаву… Нет, право, бросьте, голубчик!
Такая неожиданная выходка, ничем не вызванная со стороны Стрешневой, показалась ей по меньшей мере очень странною. Она уже готовилась возразить, что, по ее мнению, в книжном магазине, ради его собственных выгод, должны быть всякие книги,
а на выбор для чтения той или другой из них едва ли можно налагать такие условия, как
вдруг в эту самую минуту с порога смежной комнаты громко раздался приятно удивленный голос...
А тут
вдруг эта пылкая любовь к его особе.
— Ну,
а я уж такими пустяками не занимался-с. Человеку нашего поколения и нашего развития пожалуй что оно и стыдно бы, да и некогда заниматься подобными глупостями! Хм! говорят тоже вот, что Шекспир этот реально смотрел на вещи! — продолжал он, благо уж имена ему под руку подвернулись, — ни черта в нем нет реального! Во-первых, невежда: корабли у него
вдруг к Богемии пристают! Ха, ха, ха!.. к Богемии!
— В Германии, — мимоходом буркнул ей Полояров. —
А во-вторых, какая же это реальность, — продолжал он, — коли
вдруг ведьм повыдумывал да Гамлетову тень еще там, да черт знает что!.. Или
вдруг относится серьезно к такому пошлому чувству, как ревность, и драму на этом строить! Ведь узкость, узкость-то какая!
А дураки рот разевают да кричат ему: гений! гений!.. Плевка он стоит, этот ваш гений!
— Микельанджело
вдруг эдакую возмутительную пошлость как «Страшный Суд» изображает и не в карикатуре,
а серьезно-с, трагически!
—
А вот новость, господа! Новость! — возопила Лидинька,
вдруг спохватившись с этою новостью, про которую не успела вспомнить ранее. — В некотором роде событие, господа! — Бюхнер вышел! Цена два с полтиной! Кто не купит, тот подлец!
— Да ведь вы же сами меня с ним познакомили… Чего вы привязались?.. Сами хвалили: и такой, и эдакой,
а теперь
вдруг — шпион!
— Да и я ведь серьезно! — отозвался Ардальон. — Я вас к тому спрашиваю про Дарвина, что ежели бы вы что-нибудь дельное вычитали из него, так поняли бы, что это ваше естественное назначение, как самки, и тогда бы вы не стали творить драм и романов из-за такого пустяка. Отец!.. Ну, что ж такое отец? При чем он-то тут в этом процессе? Тут дело акушерки,
а не отца! И зачем это
вдруг понадобилось вам скрывать от него? Не понимаю!