Неточные совпадения
А иные сидели тихонько под навесами
и только ждали, чтобы
он прошел поскорее
и не заметил бы, что
они тут. Но не
такой был человек мельник, чтобы пройти мимо или позабыть тех людей, которые
ему должны за муку или за помол или просто взяли у
него денег за проценты. Ничего, что
их плохо
было видно в тени
и что
они молчали, будто воды набрали в рот, — мельник все-таки останавливался
и говорил сам...
Шабаш уже кончился с закатом солнца, но все-таки в шинке хозяина не
было, а сидел жидовский наймит Харько, который всегда заменял Янкеля
и его бахорей по шабашам
и в праздники.
— Всякий? То-то вот
и есть, что не всякий! Сегодня у
них такой праздник, что только раз в год
и случается. Да еще я вам скажу:
такого другого праздника на всем свете ни у одного народа не бывает.
— Вот то-то
и оно. Посмотрели бы вы теперь в синагоге: там тоже жидов видимо-невидимо! Толкутся, плачут, кричат
так, что по всему городу слышно, от заставы
и до заставы. А где толкун мошкары толчется, туда, известно,
и птица летит. Дурак бы
был и Хапун, если бы стал вместо того по лесам да по селам рыскать
и высматривать.
Ему только один день в год
и дается, а
он бы
его так весь
и пролетал понапрасну. Еще в которой деревне
есть жид, а в которой, может,
и не найдется.
Наймит спустил маленько голосу
и даже что-то закашлялся. Ну, да не
такой — волк
его заешь! —
и он человек
был, чтобы совсем сдаться.
— А он-таки
есть, хоть вы
его и не видали. Тут уж мельник на
такое ясное слово совсем вылупил глаза.
Хапун, надо
и вам сказать, когда вы не знаете,
есть особенный
такой жидовский чорт.
Он, скажем, во всем остальном похож
и на нашего чорта,
такой же черный
и с
такими же рогами,
и крылья у
него, как у здоровенного нетопыря; только носит пейсы да ермолку
и силу имеет над одними жидами. Повстречайся
ему наш брат, христианин, хоть о самую полночь, где-нибудь в пустыре или хоть над самым омутом,
он только убежит, как пугливая собака. А над жидами дается
ему воля: каждый год выбирает себе по одному
и уносит…
Они нарочно зажигают все свечи, чтобы не
было так жутко, падают все на пол
и начинают кричать, как будто
их кто режет.
Впрочем, парубок, видно,
был не из страшливых: отойдя еще подальше в тень,
так что едва белели под вишнями две фигуры,
он крепкою рукой придержал всполохнувшуюся девушку
и опять повел тихие речи.
Оконце
было такое крохотное, что
его, пожалуй, трудно
было и разглядеть,
будь ночь сколько-нибудь потемнее.
Недолго еще
и постоял, как две полные девичьи руки крепко обвились вокруг
его шеи, а меж усов
так даже загорелось что-то, как приникли к Мельниковым устам горячие девичьи губы. Э, что тут рассказывать! Если вас кто
так целовал, то вы
и сами знаете, а если никогда с вами ничего
такого не
было, то не стоит вам
и говорить.
Тут мельник вышел уже на самый гребень дороги, откуда начинался пологий спуск к реке. Впереди уже слышно
было, —
так, чуть-чуть, когда подыхивал ночной ветерок, — как сонная вода звенит в потоках. А сзади, оглянувшись еще раз, мельник увидел спящее в садах село
и под высокими тополями маленькую вдовину хатку…
Он остановился
и подумал немного, почесываясь в голове.
— Э, дурак я
был бы! — сказал
он, наконец, пускаясь в дальнейший путь. Пожалуй, не выдумай дядько в ту ночь, напившись наливочки, залезть в омут, теперь меня бы уж окрутили с Галею, а она вот мне
и неровня. Эх,
и сладко же, правда, целуется эта девка — у-у как сладко!.. Вот
и говорю, что как-то все не
так делается на этом свете. Если б к этакому личику да хорошее приданое… ну, хоть
такое, как кодненский Макогоненко дает за своею Мотрей… Э, что уж тут
и говорить!..
«Э, чтоб
его чертяка забрал, проклятого!»-подумал мельник,
и ему показалось, что вот это самое
и есть то, отчего
ему так скучно… Вот это самое только
и есть плохое на свете. Проклятые жиды мешают крещеному человеку собирать свой доход.
Должно
быть, звонарь Иван Кадило заснул себе под церковью
и дергал веревку спросонок, —
так долго вызванивал полночь. Зато в последний раз, обрадовавшись концу,
он бухнул
так здорово, что мельник даже вздрогнул, когда звон загудел из-за горы, над
его головой,
и понесся через речку, над лесом, в далекие поля, по которым вьется дорога к городу…
— Гаврило! Эй, Гаврило! — крикнул
он тут подсыпке-работнику. —
Так и есть, на мельнице пусто, а
он, лодырь, опять помандровал на село, к девкам.
Вот
он вышел босиком на плотину
и стал на самой середине, почесывая себе брюхо
и спину (на мельнице-таки
было не без блох!).
Только теперь
оно было уже не
такое легкое, летело не
так ровно
и свободно, а будто слегка колыхалось
и припадало, как подстреленная птица.
Но вместо этого, сам не знает уж как,
он изо всех ног побежал с плотины
и спрятался под густыми яворами, что мочили свои зеленые ветви, как русалки, в темной воде мельничного затора. Тут, под деревьями,
было темно, как в бочке,
и мельник
был уверен, что никто
его не увидит. А у
него в это время уж
и зуб не попадал на зуб, а руки
и ноги тряслись
так, как мельничный рукав во время работы. Однако брала-таки охота посмотреть, что
будет дальше.
А надо вам сказать, что наш мельник уже давно узнал, кого это приволок из города жидовский Хапун. А узнавши — обрадовался
и повеселел: «А слава ж тебе, господи, — сказал
он про себя, —
таки это не кто иной, только наш ново-каменский шинкарь! Ну, что-то
будет дальше, а только кажется мне
так, что в это дело мне мешаться не следует, потому что две собаки грызутся, третьей приставать незачем… Опять же моя хата с краю, я ничего не знаю… А если б меня тут не
было!.. Не обязан же я жида караулить…»
Мельник издрог
и стал уже подумывать, что это все
ему приснилось, тем более что на плотине совсем потемнело
и нельзя
было разобрать, что там
такое чернеет на середине. Но когда долетел из села одинокий крик петуха, в кучке что-то зашевелилось. Янкель поднял голову в ермолке, потом огляделся, привстал
и тихонько, по-журавлиному приподнимая худые ноги в одних чулках, попытался улепетнуть.
«Вот
так! — подумал про себя мельник. — Хоть
оно, может
быть,
и грешно хвалить чорта, а этого я, все-таки, похвалю, — этот, видно, своего не упустит».
В это время на селе крикнул тот же петух,
и хотя крик
был такой же сонный
и на
него опять никто нигде не откликнулся среди молчаливой ночи, но Хапун встрепенулся.
Мельник все-таки поверил не сразу.
Он взошел наверх
и тихонько посмотрел из оконца, что
было над дверьми. Действительно, внизу у стены спокойно стоял подсыпка
и делал
такое дело, что, пожалуй, никто
и не слыхал, чтобы черти когда-нибудь
такое делали. У мельника отлегло от сердца,
он сошел вниз
и отпер дверь.
Тут только мельник заметил, что подсыпку плохо держат ноги
и что парубки опять подбили
ему левый глаз. Харя
была у этого подсыпки, сказать правду,
такая паскудная, что всякому человеку, при взгляде на нее, хотелось непременно плюнуть. А поди ты: до девчат
был самый проворный человек,
и не раз-таки парни делали на
него облаву
и бивали до полусмерти… Что бивали, это, конечно, еще не большое диво, а то чудно, что было-таки за что бить!
— Ну, теперь
они далеко! Поминай Янкеля как звали… Вот штука,
так штука! Если эту штуку кому-нибудь рассказать, то, пожалуй, брехуном назовут. Да мне об этом, пожалуй,
и говорить не стоит… Еще скажут, что я… Э, да что тут толковать! Когда бы я сам жида убил или что-нибудь
такое, а тут я ни при чем. Что мне
было мешаться в это дело? Моя хата с краю, я ничего не знаю.
Ешь пирог с грибами, а держи язык за зубами; дурень кричит, а разумный молчит… Вот
и я себе молчал!..
Так говорил сам себе мельник Филипп, чтобы
было легче на совести,
и только когда уже вовсе стал засыпать, то из какого-то уголка в
его сердце выползла, как жаба из норы,
такая мысль...
И опять миряне скребли свои затылки. У кого
была совесть, тот себе думал: «Хоть бы подводу дать за жидовские деньги…» Да, видите, побоялся каждый: пожалуй, люди догадаются, что, значит,
он с жидом не рассчитался. А мельник опять думал: «Ну, народ! Вот
так же
и меня
будут рады спровадить, если я когда-нибудь дам маху».
— Вот это-таки, батюшка, ваша правда, — льстиво заговорил
он, — что от той бумаги
будет благополучно… А только, не знаю я, кому: громаде или вам. Сами вы, — не взыщите на моем слове! — всегда водочку из города привозите, то вам
и не надо шинка. А
таки и то вам на руку, что владыка станет вашу бумагу читать да похваливать.
Вот, видите, какое дело… Старому Янкелю только
и нужна
была людская копейка. Бывало, где хоть краем уха заслышит, что у человека болтается в кармане рубль или хоть два,
так у
него сейчас
и засверлит в сердце, сейчас
и придумывает
такую причину, чтобы тот рубль, как карася из чужого пруда, выудить. Удалось —
он и радуется себе со своею Суркой.
Э, нет! То все уже прошло. От Янкеля не осталось, должно
быть,
и косточек, сироты пошли по дальнему свету, а в хате темно, как в могиле…
И на душе у мельника
так же темно, как в этой пустой жидовской хате. «Вот, не выручил я жида, осирочил жиденят, — подумал
он про себя. — А теперь что-то
такое затеваю со вдовиной дочкой…»
— Чем плохо?
Оно, правда,
есть и такие люди, что меду не
едят. Может, вы из
таких…
«Ох,
и будет опять буча, как тот раз, а то
и похуже, — подумал про себя мельник. — Проклятый Харько своими проклятыми словами
так мне все хорошо расписал… А теперь, как станешь вспоминать,
оно и не того…
и не выходит в тех словах настоящего толку. Ну, что
будет, то
и будет!» —
и он брякнул опять.
— Ну, как же вам
и сказать, что не бились, когда мы бились вот здесь, на этом самом месте. Может, вы не помните, о чем,
так я сейчас припомню. Вы говорите: жиды берут проценты, жиды
спаивают народ, жиды жалеют своих, а чужих не жалеют… Ну, может, вы этого не говорили, а я, может, вам не ответил на это: вот тут стоит мельник за явором. Если б
он жалел жида, то крикнул бы вам...
Тут
они опять заспорили
так шибко, что уже нельзя
было разобрать ни слова. Оба махали руками, оба трясли ермолками
и поднимались на цыпочки, как два петуха, готовые сцепиться. Наконец чорт спохватился первый...
— Ой! Как ты смеешься здорово… Ха! Не
такой я человек, чтобы
его пожалеть!.. Нет, не
так я сказал!.. Это
он не
такой человек, чтоб я
его пожалел.
Он думает, Гаврилко — дурень… Ну, это-таки правда: я себе не очень умный человек, не взыщите вы с меня. А все-таки когда
ем, то в чужой рот каши не кладу, а только в свой.
И как оженюсь, то опять для себя же. Правду я говорю или нет?
Да, добрый
был мужик, но, видно, судьба
ему судила пропадать промежду двумя шинками… А все-таки человек
был веселый
и все, бывало, песни
поет. Весь, бывало, пропьется,
и баба сердитая дома дожидается, а
он как песню или прибаутку сложил,
так думает, что горе избыл.
Так и теперь: лежит себе в телеге
и поет во все горло, что даже лягушки с берега кидаются в воду...
— Вот ты какой… хитрый! Человек
и песню еще до конца не допел, а
он уж придрался к слову. Где у беса хороша!.. Ты, видно, не слыхал поговорки: вперед батька не лезь в пекло, а то опередишь батька
и того… нехорошо
будет. Когда
так, то я лучше тебе до конца
спою...
«Вот
так, вот-таки
так его, — сказал про себя мельник
и даже подпрыгнул от радости. — Я не я
буду, когда у
него чорт через полчаса не станет глупее овцы! Я на крылосе читаю, что никто слова не поймет…
так оттого, что скоро. А
он вот
и тихо говорит, а поди пойми, что сказал…»
Пустился
и мельник на свою мельницу, — хоть запереться да разбудить подсыпку. Только вышел из-под яворов, а чорт — к
нему. Филипп от
него, да за дверь, да в каморку, да поскорее засвечать огни, чтобы не
так было страшно, да упал на пол
и давай голосить во весь голос, — подумайте вот! — совсем
так, как жиды в своей школе…
Да
и подсыпка Гаврило тоже еще живет на мельнице,
и хоть сам признается, что здорово
был пьян в эту ночь, а все-таки помнит хорошо, как мельник
ему сам двери отворил,
и еще Гаврило заметил, что у хозяина лицо белее муки.
Э, лучше уж, я думаю,
и не разбирать этого дела.
Было оно там или не
было, а только вот что я вам от себя уже скажу: может,
есть у вас где-нибудь знакомый мельник или хоть не мельник, да
такой человек, у которого два шинка… Да еще, может, жидов ругает, а сам обдирает людей, как липку, —
так прочитайте вы тому своему знакомому вот этот рассказ. Уж я вам поручусь, дело пробованное, бросить
он, может, своего дела не бросит, — ну, а вам чарку водки поднесет
и хоть на этот раз водой ее не разбавит.