Неточные совпадения
На
нем был довольно широкий
и толстый плащ без рукавов
и с огромным капюшоном, точь-в-точь как употребляют часто дорожные, по зимам, где-нибудь далеко за границей, в Швейцарии, или, например, в Северной Италии, не рассчитывая, конечно, при этом
и на
такие концы по дороге, как от Эйдткунена до Петербурга.
Правда, тут уже не все
были розы, но
было зато
и много
такого, на чем давно уже начали серьезно
и сердечно сосредоточиваться главнейшие надежды
и цели
его превосходительства.
А
так как люди гораздо умнее, чем обыкновенно думают про
них их господа, то
и камердинеру зашло в голову, что тут два дела: или князь
так, какой-нибудь потаскун
и непременно пришел на бедность просить, или князь просто дурачок
и амбиции не имеет, потому что умный князь
и с амбицией не стал бы в передней сидеть
и с лакеем про свои дела говорить, а стало
быть,
и в том
и в другом случае не пришлось бы за
него отвечать?
Хотя князь
был и дурачок, — лакей уж это решил, — но все-таки генеральскому камердинеру показалось наконец неприличным продолжать долее разговор от себя с посетителем, несмотря на то, что князь
ему почему-то нравился, в своем роде, конечно. Но с другой точки зрения
он возбуждал в
нем решительное
и грубое негодование.
Князь даже одушевился говоря, легкая краска проступила в
его бледное лицо, хотя речь
его по-прежнему
была тихая. Камердинер с сочувствующим интересом следил за
ним,
так что оторваться, кажется, не хотелось; может
быть, тоже
был человек с воображением
и попыткой на мысль.
Камердинер, хотя
и не мог бы
так выразить все это, как князь, но конечно, хотя не всё, но главное понял, что видно
было даже по умилившемуся лицу
его.
«
Он, должно
быть, когда один, совсем не
так смотрит
и, может
быть, никогда не смеется», — почувствовалось как-то князю.
—
Так вас здесь знают
и наверно помнят. Вы к
его превосходительству? Сейчас я доложу…
Он сейчас
будет свободен. Только вы бы… вам бы пожаловать пока в приемную… Зачем
они здесь? — строго обратился
он к камердинеру.
— То, стало
быть, вставать
и уходить? — приподнялся князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. —
И вот, ей-богу же, генерал, хоть я ровно ничего не знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще как здесь люди живут, но
так я
и думал, что у нас непременно именно это
и выйдет, как теперь вышло. Что ж, может
быть,
оно так и надо… Да
и тогда мне тоже на письмо не ответили… Ну, прощайте
и извините, что обеспокоил.
— А знаете, князь, — сказал
он совсем почти другим голосом, — ведь я вас все-таки не знаю, да
и Елизавета Прокофьевна, может
быть, захочет посмотреть на однофамильца… Подождите, если хотите, коли у вас время терпит.
— Вот что, князь, — сказал генерал с веселою улыбкой, — если вы в самом деле
такой, каким кажетесь, то с вами, пожалуй,
и приятно
будет познакомиться; только видите, я человек занятой,
и вот тотчас же опять сяду кой-что просмотреть
и подписать, а потом отправлюсь к
его сиятельству, а потом на службу,
так и выходит, что я хоть
и рад людям… хорошим, то
есть… но… Впрочем, я
так убежден, что вы превосходно воспитаны, что… А сколько вам лет, князь?
И наконец, мне кажется, мы
такие розные люди на вид… по многим обстоятельствам, что, у нас, пожалуй,
и не может
быть много точек общих, но, знаете, я в эту последнюю идею сам не верю, потому очень часто только
так кажется, что нет точек общих, а
они очень
есть… это от лености людской происходит, что люди
так промеж собой на глаз сортируются
и ничего не могут найти…
Генерал
был удовлетворен. Генерал погорячился, но уж видимо раскаивался, что далеко зашел.
Он вдруг оборотился к князю,
и, казалось, по лицу
его вдруг прошла беспокойная мысль, что ведь князь
был тут
и все-таки слышал. Но
он мгновенно успокоился, при одном взгляде на князя можно
была вполне успокоиться.
—
Так вам нравится
такая женщина, князь? — спросил
он его вдруг, пронзительно смотря на
него.
И точно будто бы у
него было какое чрезвычайное намерение.
И хотя
он еще накануне предчувствовал, что
так именно
и будет сегодня по одному «анекдоту» (как
он сам по привычке своей выражался),
и уже засыпая вчера, об этом беспокоился, но все-таки теперь опять струсил.
Дочери подошли с
ним поцеловаться; тут хотя
и не сердились на
него, но все-таки
и тут
было тоже как бы что-то особенное.
Правда, генерал, по некоторым обстоятельствам, стал излишне подозрителен; но
так как
он был отец
и супруг опытный
и ловкий, то тотчас же
и взял свои меры.
Эта новая женщина объявляла, что ей в полном смысле все равно
будет, если
он сейчас же
и на ком угодно женится, но что она приехала не позволить
ему этот брак,
и не позволить по злости, единственно потому, что ей
так хочется,
и что, следственно,
так и быть должно, — «ну хоть для того, чтобы мне только посмеяться над тобой вволю, потому что теперь
и я наконец смеяться хочу».
Ничем не дорожа, а пуще всего собой (нужно
было очень много ума
и проникновения, чтобы догадаться в эту минуту, что она давно уже перестала дорожить собой,
и чтоб
ему, скептику
и светскому цинику, поверить серьезности этого чувства), Настасья Филипповна в состоянии
была самое себя погубить, безвозвратно
и безобразно, Сибирью
и каторгой, лишь бы надругаться над человеком, к которому она питала
такое бесчеловечное отвращение.
Конечно,
ему всех труднее говорить об этом, но если Настасья Филипповна захотела бы допустить в
нем, в Тоцком, кроме эгоизма
и желания устроить свою собственную участь, хотя несколько желания добра
и ей, то поняла бы, что
ему давно странно
и даже тяжело смотреть на ее одиночество: что тут один только неопределенный мрак, полное неверие в обновление жизни, которая
так прекрасно могла бы воскреснуть в любви
и в семействе
и принять
таким образом новую цель; что тут гибель способностей, может
быть, блестящих, добровольное любование своею тоской, одним словом, даже некоторый романтизм, не достойный ни здравого ума, ни благородного сердца Настасьи Филипповны.
— О,
они не повторяются
так часто,
и притом
он почти как ребенок, впрочем образованный. Я
было вас, mesdames, — обратился
он опять к дочерям, — хотел попросить проэкзаменовать
его, все-таки хорошо бы узнать, к чему
он способен.
— Напротив, даже очень мило воспитан
и с прекрасными манерами. Немного слишком простоват иногда… Да вот
он и сам! Вот-с, рекомендую, последний в роде князь Мышкин, однофамилец
и, может
быть, даже родственник, примите, обласкайте. Сейчас пойдут завтракать, князь,
так сделайте честь… А я уж, извините, опоздал, спешу…
У нас
такая общая комната
есть, — обратилась она к князю, уводя
его, — попросту, моя маленькая гостиная, где мы, когда одни сидим, собираемся,
и каждая своим делом занимается: Александра, вот эта, моя старшая дочь, на фортепиано играет, или читает, или шьет...
У нас там водопад
был, небольшой, высоко с горы падал
и такою тонкою ниткой, почти перпендикулярно, — белый, шумливый, пенистый; падал высоко, а казалось, довольно низко,
был в полверсте, а казалось, что до
него пятьдесят шагов.
Потом, когда
он простился с товарищами, настали те две минуты, которые
он отсчитал, чтобы думать про себя;
он знал заранее, о чем
он будет думать:
ему все хотелось представить себе, как можно скорее
и ярче, что вот как же это
так:
он теперь
есть и живет, а через три минуты
будет уже нечто, кто-то или что-то, —
так кто же?
— Вы очень обрывисты, — заметила Александра, — вы, князь, верно, хотели вывести, что ни одного мгновения на копейки ценить нельзя,
и иногда пять минут дороже сокровища. Все это похвально, но позвольте, однако же, как же этот приятель, который вам
такие страсти рассказывал… ведь
ему переменили же наказание, стало
быть, подарили же эту «бесконечную жизнь». Ну, что же
он с этим богатством сделал потом? Жил ли каждую-то минуту «счетом»?
Он со сна не поверил, начал
было спорить, что бумага выйдет чрез неделю, но когда совсем очнулся, перестал спорить
и замолчал, —
так рассказывали, — потом сказал: «Все-таки тяжело
так вдруг…» —
и опять замолк,
и уже ничего не хотел говорить.
Напротив, голова ужасно живет
и работает, должно
быть, сильно, сильно, сильно, как машина в ходу; я воображаю,
так и стучат разные мысли, всё неконченные
и, может
быть,
и смешные, посторонние
такие мысли: «Вот этот глядит — у
него бородавка на лбу, вот у палача одна нижняя пуговица заржавела…», а между тем все знаешь
и все помнишь; одна
такая точка
есть, которой никак нельзя забыть,
и в обморок упасть нельзя,
и все около нее, около этой точки ходит
и вертится.
Я не то чтоб учил
их; о нет, там для этого
был школьный учитель, Жюль Тибо; я, пожалуй,
и учил
их, но я больше
так был с
ними,
и все мои четыре года
так и прошли.
Они ей рассказали, что это я
им все пересказал
и что
они теперь ее любят
и жалеют
и всегда
так будут.
Я не разуверял
их, что я вовсе не люблю Мари, то
есть не влюблен в нее, что мне ее только очень жаль
было; я по всему видел, что
им так больше хотелось, как
они сами вообразили
и положили промеж себя,
и потому молчал
и показывал вид, что
они угадали.
И до какой степени
были деликатны
и нежны эти маленькие сердца:
им, между прочим, показалось невозможным, что
их добрый Lеon
так любит Мари, а Мари
так дурно одета
и без башмаков.
В
таком случае
они обыкновенно становились неподалеку
и начинали нас стеречь от чего-то
и от кого-то,
и это
было для
них необыкновенно приятно.
Наконец, Шнейдер мне высказал одну очень странную свою мысль, — это уж
было пред самым моим отъездом, —
он сказал мне, что
он вполне убедился, что я сам совершенный ребенок, то
есть вполне ребенок, что я только ростом
и лицом похож на взрослого, но что развитием, душой, характером
и, может
быть, даже умом я не взрослый,
и так и останусь, хотя бы я до шестидесяти лет прожил.
Что бы
они ни говорили со мной, как бы добры ко мне ни
были, все-таки с
ними мне всегда тяжело почему-то,
и я ужасно рад, когда могу уйти поскорее к товарищам, а товарищи мои всегда
были дети, но не потому, что я сам
был ребенок, а потому, что меня просто тянуло к детям.
Иногда бывало
так же весело, как
и прежде; только, расходясь на ночь,
они стали крепко
и горячо обнимать меня, чего не
было прежде.
— Я хочу видеть! — вскинулась генеральша. — Где этот портрет? Если
ему подарила,
так и должен
быть у
него, а
он, конечно, еще в кабинете. По средам
он всегда приходит работать
и никогда раньше четырех не уходит. Позвать сейчас Гаврилу Ардалионовича! Нет, я не слишком-то умираю от желания
его видеть. Сделайте одолжение, князь, голубчик, сходите в кабинет, возьмите у
него портрет
и принесите сюда. Скажите, что посмотреть. Пожалуйста.
— Я хочу
ему два слова сказать —
и довольно! — быстро отрезала генеральша, останавливая возражение. Она
была видимо раздражена. — У нас, видите ли, князь, здесь теперь всё секреты. Всё секреты!
Так требуется, этикет какой-то, глупо.
И это в
таком деле, в котором требуется наиболее откровенности, ясности, честности. Начинаются браки, не нравятся мне эти браки…
Он кривился, бледнел, пенился;
он грозил кулаком.
Так шли
они несколько шагов. Князя
он не церемонился нимало, точно
был один в своей комнате, потому что в высшей степени считал
его за ничто. Но вдруг
он что-то сообразил
и опомнился.
— Да за что же, черт возьми! Что вы там
такое сделали? Чем понравились? Послушайте, — суетился
он изо всех сил (все в
нем в эту минуту
было как-то разбросано
и кипело в беспорядке,
так что
он и с мыслями собраться не мог), — послушайте, не можете ли вы хоть как-нибудь припомнить
и сообразить в порядке, о чем вы именно там говорили, все слова, с самого начала? Не заметили ли вы чего, не упомните ли?
Ганя, раз начав ругаться
и не встречая отпора, мало-помалу потерял всякую сдержанность, как это всегда водится с иными людьми. Еще немного,
и он, может
быть, стал бы плеваться, до того уж
он был взбешен. Но именно чрез это бешенство
он и ослеп; иначе
он давно бы обратил внимание на то, что этот «идиот», которого
он так третирует, что-то уж слишком скоро
и тонко умеет иногда все понять
и чрезвычайно удовлетворительно передать. Но вдруг произошло нечто неожиданное.
А между тем самое это изменение, самый выход, на котором
он остановился, составляли задачу немалую, —
такую задачу, предстоявшее разрешение которой грозило
быть хлопотливее
и мучительнее всего предыдущего.
Ганя хоть отчасти
и рад
был, что отдалялся
такой хлопотливый для
него разговор, но все-таки в сердце своем поставил ей эту надменность на счет.
Ганя обмер; упрашивать
было уже нечего
и некогда,
и он бросил на Варю
такой угрожающий взгляд, что та поняла, по силе этого взгляда, что значила для ее брата эта минута.
—
Выпейте воды, — прошептал
он Гане. —
И не глядите
так…
Князь проговорил свои несколько фраз голосом неспокойным, прерываясь
и часто переводя дух. Всё выражало в
нем чрезвычайное волнение. Настасья Филипповна смотрела на
него с любопытством, но уже не смеялась. В эту самую минуту вдруг громкий, новый голос, послышавшийся из-за толпы, плотно обступившей князя
и Настасью Филипповну,
так сказать, раздвинул толпу
и разделил ее надвое. Перед Настасьей Филипповной стоял сам отец семейства, генерал Иволгин.
Он был во фраке
и в чистой манишке; усы
его были нафабрены…
Самолюбивый
и тщеславный до мнительности, до ипохондрии; искавший во все эти два месяца хоть какой-нибудь точки, на которую мог бы опереться приличнее
и выставить себя благороднее; чувствовавший, что еще новичок на избранной дороге
и, пожалуй, не выдержит; с отчаяния решившийся наконец у себя дома, где
был деспотом, на полную наглость, но не смевший решиться на это перед Настасьей Филипповной, сбивавшей
его до последней минуты с толку
и безжалостно державшей над
ним верх; «нетерпеливый нищий», по выражению самой Настасьи Филипповны, о чем
ему уже
было донесено; поклявшийся всеми клятвами больно наверстать ей всё это впоследствии,
и в то же время ребячески мечтавший иногда про себя свести концы
и примирить все противоположности, —
он должен теперь испить еще эту ужасную чашу,
и, главное, в
такую минуту!
Десять минут назад, когда входила Настасья Филипповна,
он был так поражен,
так ошеломлен, что совершенно забыл о возможности появления на сцене Ардалиона Александровича
и не сделал никаких распоряжений.
— С Иваном Федоровичем Епанчиным я действительно бывал в большой дружбе, — разливался генерал на вопросы Настасьи Филипповны. — Я,
он и покойный князь Лев Николаевич Мышкин, сына которого я обнял сегодня после двадцатилетней разлуки, мы
были трое неразлучные,
так сказать, кавалькада: Атос, Портос
и Арамис. Но увы, один в могиле, сраженный клеветой
и пулей, другой перед вами
и еще борется с клеветами
и пулями…
Очевидно, у
него и в помыслах не
было встретить ее здесь, потому что вид ее произвел на
него необыкновенное впечатление;
он так побледнел, что даже губы
его посинели.