Неточные совпадения
— Вы
уж меня, господин, извините,
что я так прямо к вам взошел. Мне вот только обогреться маленько
да трубочку покурить — я и уеду, потому
что у меня тут знакомые, которые меня во всякое время принимают, в двух верстах отсель, на заимке.
«А то,
что старик как будто не в полном рассудке. Сам с собой разговаривает, голова у него мотается,
да и распоряжениев от него никаких не видится. Нам бы давно
уж хоть маленький привал сделать, а он, видишь, прет себе
да прет. Неладно, право!»
—
Да что рассказывать-то, — сказал он угрюмо, — не знаю, право… Нехорошо у нас вышло. Ну,
да уж начал, так надо кончать…
Стали ближе к Николаевскому подаваться; заимки пошли чаще, и нам еще опаснее. Как-никак подвигаемся помаленьку вперед,
да тихо; ночью идем, а с утра забиваемся в глушь, где
уж не то
что человек — зверь не прорыщет, птица не пролетит.
Постеснялся я, признаться, сказать ему откровенно всю правду. Он хошь и свой брат,
да в этаком деле и своему-то не сразу доверишься.
Да и то сказать: вольная команда все же не то,
что арестантская артель: захочет он, например, перед начальством выслужиться, придет и доложит тайком — он ведь «вольный». В тюрьмах у нас все фискалы наперечет — чуть
что, сейчас
уж знаем, на кого думать. А на воле-то как узнаешь?
Как отъехала вольная команда, ребята наши повеселели. Володька даже в пляс пустился, и сейчас мы весь свой страх забыли. Ушли мы в падь, называемая та падь Дикманская, потому
что немец-пароходчик Дикман в ней свои пароходы строил… над рекой… Развели огонь, подвесили два котла, в одном чай заварили, в другом уху готовим. А дело-то
уж и к вечеру подошло, глядишь, и совсем стемнело, и дождик пошел.
Да нам в то время дождик, у огня-то за чаем, нипочем показался.
«Ну, вот
что: привез я вам в лодке хлеба печеного
да чаю кирпича три. Не поминайте старика Самарова лихом.
Да если даст бог счастливо отсюда выбраться, может, доведется кому в Тобольске побывать — поставьте там в соборе моему угоднику свечку. Мне, старику, видно,
уж в здешней стороне помирать, потому
что за женой дом у меня взят… Ну и стар
уж… А тоже иногда про свою сторону вспоминаю. Ну а теперь прощайте.
Да еще совет мой вам: разбейтесь врозь. Вас теперь сколько?»
Влас отвечал задумчиво: // — Бахвалься! А давно ли мы, // Не мы одни — вся вотчина… // (Да… все крестьянство русское!) // Не в шутку, не за денежки, // Не три-четыре месяца, // А целый век…
да что уж тут! // Куда уж нам бахвалиться, // Недаром Вахлаки!
Феклуша. Бла-алепие, милая, бла-алепие! Красота дивная!
Да что уж говорить! В обетованной земле живете! И купечество все народ благочестивый, добродетелями многими украшенный! Щедростию и подаяниями многими! Я так довольна, так, матушка, довольна, по горлушко! За наше неоставление им еще больше щедрот приумножится, а особенно дому Кабановых.
— Да им что же больше остается? — горько осклабился Смердяков, — и кто же им поверит после всех тех улик? Дверь-то Григорий Васильевич отпертую видели-с, после этого как же-с.
Да что уж, Бог с ними! Себя спасая, дрожат…
Да чего уж тут: вот только будь эта mademoiselle Лебядкина, которую секут кнутьями, не сумасшедшая и не кривоногая, так, ей-богу, подумал бы, что она-то и есть жертва страстей нашего генерала и что от этого самого и пострадал капитан Лебядкин «в своем фамильном достоинстве», как он сам выражается.
Неточные совпадения
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там //
Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Так он писал темно и вяло // (
Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я;
да что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся,
уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой
уж час. // Онегин, верно, ждет
уж нас».
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? //
Да Ольга слово
уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! //
Уж хитрость ведает она, //
Уж изменять научена! // Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули — больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг,
уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? //
Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… //
Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он, в
чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо
да прибавил только: «Понимаешь!» — а
уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.