Неточные совпадения
Дальнейшие наши отношения были мирные,
хотя и довольно холодные, но
я до сих пор помню эту странную вспышку искусственной жалости под влиянием томительного безделья на раскаленном и до скуки знакомом дворе…
Он говорил с печальным раздумием. Он много и горячо молился, а жизнь его была испорчена. Но обе эти сентенции внезапно слились в моем уме, как пламя спички с пламенем зажигаемого фитиля.
Я понял молитвенное настроение отца: он, значит,
хочет чувствовать перед собой бога и чувствовать, что говорит именно ему и что бог его слышит. И если так просить у бога, то бог не может отказать,
хотя бы человек требовал сдвинуть гору…
Проснувшись,
я долго не
хотел верить, что это была не настоящая жизнь и что настоящая жизнь — вот эта комната с кроватями и дыханием спящих…
Я опять ходил по двору и молился, назначая новые места, в самых затененных уголках: под тополем, у садовой калитки, около колодца…
Я проходил во все эти углы без малейшего страха,
хотя там было темно и пусто.
На
меня рассказ произвел странное впечатление… Царь и вдруг — корова… Вечером мы разговаривали об этом происшествии в детской и гадали о судьбе бедных подчасков и владельца коровы. Предположение, что им всем отрубили головы, казалось нам довольно правдоподобным. Хорошо ли это, не жестоко ли, справедливо ли — эти вопросы не приходили в голову. Было что-то огромное, промчавшееся, как буря, и в середине этого царь, который «все может»… Что значит перед этим судьба двух подчасков?
Хотя, конечно, жалко…
Кажется, это была первая вполне уже ясная форма, в которой
я услышал о предстоящем освобождении крестьян. Тревожное, неуловимое предсказание чудновской мары — «щось буде» — облекалось в определенную идею: царь
хочет отнять у помещиков крестьян и отпустить на волю…
Выходило бы так, что
я, еще ребенок, из сочувствия к моему приятелю, находящемуся в рабстве у пана Уляницкого, всей душою призываю реформу и молюсь за доброго царя, который
хочет избавить всех купленных мальчиков от злых Уляницких…
И вот в этот тихий вечер
мне вдруг почуялось, что где-то высоко, в ночном сумраке, над нашим двором, над городом и дальше, над деревнями и над всем доступным воображению миром нависла невидимо какая-то огромная ноша и глухо гремит, и вздрагивает, и поворачивается, грозя обрушиться… Кто-то сильный держит ее и управляет ею и
хочет поставить на место. Удастся ли? Сдержит ли? Подымет ли, поставит?.. Или неведомое «щось буде» с громом обрушится на весь этот известный
мне мир?..
По остальным предметам
я шел прекрасно, все
мне давалось без особенных усилий, и основной фон моих воспоминаний этого периода — радость развертывающейся жизни, шумное хорошее товарищество, нетрудная,
хотя и строгая дисциплина, беготня на свежем воздухе и мячи, летающие в вышине.
Он говорил что-то
мне непонятное, о боге, которого не
хочет продать, и о вере предков.
— Постой, — перебила мать, — теперь послушай
меня. Вот около тебя новое платье (около
меня действительно лежало новое платье, которое
я с вечера бережно разложил на стуле). Если придет кто-нибудь чужой со двора и захватит… Ты
захочешь отнять?..
— Стреляйте в
меня…
Я — православный, но
я не
хочу, чтобы оскорбляли веру моей матери…
—
Я не защищаюсь более. Делайте, что
хотите… Мой сын ушел в отряд и — убит…
—
Я не радуюсь, — сказал
я Стоцкому, — но… когда так… Ну, что ж.
Я — русский, а он пускай думает, что
хочет…
И
я не делал новых попыток сближения с Кучальским. Как ни было
мне горько видеть, что Кучальский ходит один или в кучке новых приятелей, —
я крепился,
хотя не мог изгнать из души ноющее и щемящее ощущение утраты чего-то дорогого, близкого, нужного моему детскому сердцу.
— По — нимаю… — ответил
я,
хотя, признаться, в то время понимал мало и был озадачен. Впрочем, слова «вольного казацького роду» имели какое-то смутно — манящее значение.
Но по тем сечением обычным,
Как секут повсюду дураков,
А таким, какое счел приличным
Николай Иваныч Пирогов.
Я б
хотел, чтоб для
меня собрался
Весь педагогический совет
И о том чтоб долго препирался,
Сечь
меня за Лютера, иль нет…
В классе поднялся какой-то особенный шум. Сзади кто-то заплакал. Прелин, красный и как будто смущенный, наклонился над журналом. Мой сосед, голубоглазый, очень приятный мальчик в узком мундирчике, толкнул
меня локтем и спросил просто,
хотя с несколько озабоченным видом...
— Много пропустил. Все равно не догонишь. Будут пороть…
Я вот не учусь совсем…
Хочу в телеграфисты…
—
Я, господин надзиратель,
хочу попросить…
Должно быть, это смутное ощущение новой «изнанки» сделало для
меня и этот разговор, и этот осенний вечер с луной над гладью пруда такими памятными и значительными,
хотя «мыслей словами»
я вспомнить не могу.
И теперь еще,
хотя целые десятилетия отделяют
меня от того времени,
я по временам вижу себя во сне гимназистом ровенской гимназии…
И
мне хочется,
хотя бы в самых общих чертах, определить теперь основные ноты, преобладавшие в этом хоре.
Отца мы застали живым. Когда мы здоровались с ним, он не мог говорить и только смотрел глазами, в которых виднелись страдание и нежность.
Мне хотелось чем-нибудь выразить ему, как глубоко
я люблю его за всю его жизнь и как чувствую его горе. Поэтому, когда все вышли,
я подошел к его постели, взял его руку и прильнул к ней губами, глядя в его лицо. Губы его зашевелились, он что-то
хотел сказать.
Я наклонился к нему и услышал два слова...
Как бы то ни было, но даже
я, читавший сравнительно много,
хотя беспорядочно и случайно, знавший уже «Трех мушкетеров», «Графа Монте — Кристо» и даже «Вечного Жида» Евгения Сю, — Гоголя, Тургенева, Достоевского, Гончарова и Писемского знал лишь по некоторым, случайно попадавшимся рассказам.
Но
я не испугался, не пытался увернуться и убежать,
хотя мог бы, так как передо
мной заранее рисовалась в темноте высокая, точно длинный столб, фигура приближавшегося Степана Яковлевича…
Я сказал о том, как Мардарий Аполлонович Стегунов заставил
меня вспомнить о моем дяде — капитане,
хотя, в сущности, они друг на друга не похожи.
— Эх, Маша, Маша! И вы туда же!.. Да, во — первых,
я вовсе не пьяница; а во — вторых, знаете ли вы, для чего
я пью? Посмотрите-ка вон на эту ласточку… Видите, как она смело распоряжается своим маленьким телом, куда
хочет, туда его и бросит!.. Вон взвилась, вон ударилась книзу, даже взвизгнула от радости, слышите? Так вот
я для чего пью, Маша, чтобы испытать те самые ощущения, которые испытывает эта ласточка… Швыряй себя, куда
хочешь, несись, куда вздумается…»
— А! Это вы.
Хотите ко
мне пить чай? Вот, кстати, познакомьтесь: Жданов, ваш будущий товарищ, если только не срежется на экзамене, — что, однако, весьма вероятно. Мы вам споем малорусскую песню. Чи може ви наших пiсень цураєтесь? — спросил он по — малорусски. — А коли не цураєтесь, — идем.
Красивые глаза Гаврилы застыли в выражении величайшего, почти сверхъестественного изумления.
Я тоже был удивлен таким неожиданным освещением нашей затеи,
хотя чувствовал, что законодательные права государственного совета тут ни при чем.
— Клевета — с, ваше — ство, — говорил Арепа, и его фигура изображала самое жалкое раболепие… — Враги, ваше — ство…
хотят меня погубить в ваших глазах…
Не помню, как произошло наше знакомство.
Меня он интересовал, как и Конахевич, и вскоре мы стали часто ходить вместе,
хотя они оба недолюбливали друг друга…
Вскоре от Кордецкого
я тоже услышал туманные намеки. Конахевича угнетало мрачное будущее. Кордецкого томило ужасное прошлое… Если бы
я узнал все, то отшатнулся бы от него с отвращением и ужасом. Впрочем, и теперь еще не поздно.
Мне следует его оставить на произвол судьбы,
хотя я единственный человек, которого он любит…
— Было немножко, — ответил
я, —
хотя дураком вы
мне не казались…
— Ну и пусть, — ответил
я упрямо,
хотя сердце у
меня сжалось при воспоминании о матери. И все же
я чувствовал, что если бы опять Дитяткевич схватил
меня за борт,
я бы ответил тем же.
Он не знал, что для
меня «тот самый» значило противник Добролюбова.
Я его себе представлял иначе. Этот казался умным и приятным. А то обстоятельство, что человек, о котором (
хотя и не особенно лестно) отозвался Добролюбов, теперь появился на нашем горизонте, — казалось
мне чудом из того нового мира, куда
я готовлюсь вступить. После купанья Андрусский у своих дверей задержал мою руку и сказал...
— У
меня самовар и газета с отчетом об интересном деле.
Хотите зайти?
Я подошел к девочке и
хотел что-то сказать, что-то сделать, чем-то помочь…
Когда
я поднялся в это утро, все обычное и повседневное представлялось
мне странно чужим, и
мне все казалось, что
хотя теперь не зима, а лето, но
я все же могу еще что-то исправить и что-то сделать, чтобы разыскать девочку, таким беспомощным, одиноким пятнышком рисовавшуюся на снегу в незнакомом
мне пустыре.
Я действительно в сны не верил. Спокойная ирония отца вытравила во
мне ходячие предрассудки. Но этот сон был особенный. В него незачем было верить или не верить:
я его чувствовал в себе… В воображении все виднелась серая фигурка на белом снегу, сердце все еще замирало, а в груди при воспоминании переливалась горячая волна. Дело было не в вере или неверии, а в том, что
я не мог и не
хотел примириться с мыслью, что этой девочки совсем нет на свете.
Я не мог умереть от любви так, как умер он, да, правду сказать, и не
хотел этого.
Я невольно захохотал, когда мудрый капитан Бенсби при посещении его корабля изящной Флоренсой спрашивает у капитана Тутля: «Товарищ, чего
хотела бы хлебнуть эта дама?» Потом разыскал объяснение влюбленного Тутса, выпаливающего залпом: «Здравствуйте, мисс Домби, здравствуйте.