Потом вдруг все стихло, и он увидел еврейскую свадьбу: мистер Мозес из Луисвилля, еврей очень неприятного вида, венчает Анну с молодым Джоном. Джон с торжествующим видом топчет ногой рюмку, как это делается на еврейской свадьбе, а кругом, надрываясь,
все в поту, с вытаращенными глазами, ирландцы гудят и пищат на скрипицах, и на флейтах, и на пузатых контрабасах… А невдалеке, задумчивый и недоумевающий, стоит Берко и говорит...
Неточные совпадения
Потом немец вынул монету, которую ему Дыма сунул
в руку, и показывает лозищанам. Видно, что у этого человека все-таки была совесть; не захотел напрасно денег взять, щелкнул себя пальцем по галстуку и говорит: «Шнапс», а сам рукой на кабачок показал. «Шнапс», это на
всех языках понятно, что значит. Дыма посмотрел на Матвея, Матвей посмотрел на Дыму и говорит...
Но
потом увидел, что это не с одним Дымой; многие почтенные люди и даже шведские и датские барышни, которые плыли
в Америку наниматься
в горничные и кухарки, так же висели на бортах, и с ними было
все то же, что и с Дымой.
На рельсах вдали показался какой-то круг и покатился, и стал вырастать, приближаться, железо зазвенело и заговорило под ногами, и скоро перед платформой пролетел целый поезд… Завизжал, остановился, открылись затворки — и несколько десятков людей торопливо прошли мимо наших лозищан.
Потом они вошли
в вагон, заняли пустые места, и поезд сразу опять кинулся со
всех ног и полетел так, что только мелькали окна домов…
А
потом вспомнил: да ведь это американцы. Те, что летают по воздуху, что смеются
в церквах, что женятся у раввинов на еврейках, что выбирают себе веру, кто как захочет… Те, что берут себе
всего человека, и тогда у него тоже меняется вера…
Дыма тихонько полез под одеяло, стараясь улечься на краю постели. Однако когда
в комнате погасили огонь и последний из американцев улегся, он сначала
все еще лицемерно вздохнул,
потом поправился на своем месте и, наконец, сказал...
Она собиралась молиться, вынула свой образок и только что хотела приладить его где-нибудь
в уголку, как слова Розы напомнили ей, что она —
в еврейском помещении. Она стояла
в нерешительности, с образком
в руках. Роза
все смотрела на нее и
потом сказала...
— Так вот они собирают голоса. Они говорят, что если бы оба наши голоса, то они и дали бы больше, чем за один мой… А нам что это стоит? Нужно только тут
в одном месте записаться и не говорить, что мы недавно приехали. А
потом… Ну, они
все сделают и укажут…
И на этом он проснулся… Ирландцы спешно пили
в соседней комнате утренний кофе и куда-то торопливо собирались. Дыма держался
в стороне и не глядел на Матвея, а Матвей
все старался вспомнить, что это ему говорил кто-то во сне, тер себе лоб и никак не мог припомнить ни одного слова.
Потом, когда почти
все разошлись и квартира Борка опустела, он вдруг поднялся наверх,
в комнату девушек.
Матвей попробовал вернуться. Он еще не понимал хорошенько, что такое с ним случилось, но сердце у него застучало
в груди, а
потом начало как будто падать. Улица, на которой он стоял, была точь-в-точь такая, как и та, где был дом старой барыни. Только занавески
в окнах были опущены на правой стороне, а тени от домов тянулись на левой. Он прошел квартал, постоял у другого угла, оглянулся, вернулся опять и начал тихо удаляться,
все оглядываясь, точно его тянуло к месту или на ногах у него были пудовые гири.
Прежде
всего, человека
в странной белой одежде видели идущим на 4 avenue, [Проспект. (Ред.)]
потом он долго шел пешком, под настилкой воздушной дороги, к Бруклинскому мосту.
Он слушал, как шаги стихали,
потом стихли, и только деревья что-то шептали перед рассветом
в сгустившейся темноте…
Потом с моря надвинулась мглистая туча, и пошел тихий дождь, недолгий и теплый, покрывший
весь парк шорохом капель по листьям.
Матвей думал, что далее он увидит отряд войска. Но, когда пыль стала ближе и прозрачнее, он увидел, что за музыкой идут — сначала рядами, а
потом, как попало,
в беспорядке —
все такие же пиджаки, такие же мятые шляпы, такие же пыльные и полинялые фигуры. А впереди
всей этой пестрой толпы, высоко над ее головами, плывет и колышется знамя, укрепленное на высокой платформе на колесах. Кругом знамени, точно стража, с десяток людей двигались вместе с толпой…
И по мере того, как природа становилась доступнее, понятнее и проще, по мере того, как душа лозищанина
все более оттаивала и смягчалась, раскрываясь навстречу спокойной красоте мирной и понятной ему жизни; по мере того, как
в нем, на месте тупой вражды, вставало сначала любопытство, а
потом удивление и тихое смирение, — по мере
всего этого и наряду со
всем этим его тоска становилась
все острее и глубже.
Около странного человека стали собираться кучки любопытных, сначала мальчики и подростки, шедшие
в школы,
потом приказчики,
потом дэбльтоунские дамы, возвращавшиеся из лавок и с базаров, — одним словом,
весь Дэбльтоун, постепенно просыпавшийся и принимавшийся за свои обыденные дела, перебывал на площадке городского сквера, у железнодорожной станции, стараясь, конечно, проникнуть
в намерения незнакомца…
О Матвее и его истории скоро забыли, и ни Дыма, ни Анна не узнали, что он очутился
в Дэбльтоуне и
потом перешел
в колонию, что здесь он был приписан к штату и подавал свой голос, после мучительных колебаний и сомнений (ему
все вспоминалась история Дымы
в Нью-Йорке).
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; //
Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» //
Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди
в чертог ко мне златой!..
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и
потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную тень.
Служив отлично-благородно, // Долгами жил его отец, // Давал три бала ежегодно // И промотался наконец. // Судьба Евгения хранила: // Сперва Madame за ним ходила, //
Потом Monsieur ее сменил; // Ребенок был резов, но мил. // Monsieur l’Abbé, француз убогой, // Чтоб не измучилось дитя, // Учил его
всему шутя, // Не докучал моралью строгой, // Слегка за шалости бранил // И
в Летний сад гулять водил.
Ее тревожит сновиденье. // Не зная, как его понять, // Мечтанья страшного значенье // Татьяна хочет отыскать. // Татьяна
в оглавленье кратком // Находит азбучным порядком // Слова: бор, буря, ведьма, ель, // Еж, мрак, мосток, медведь, метель // И прочая. Ее сомнений // Мартын Задека не решит; // Но сон зловещий ей сулит // Печальных много приключений. // Дней несколько она
потом //
Всё беспокоилась о том.
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним
в уединенье // И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, //
В придачу взяв еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, // Да Мармонтеля третий том. // Мартын Задека стал
потом // Любимец Тани… Он отрады // Во
всех печалях ей дарит // И безотлучно с нею спит.