Неточные совпадения
— Простите, — сказала она, — но вы так вдохновенно все озирали,
как некий мифический бог в седьмой день творения.
Мне кажется, вы уверены, что и
меня сотворили вы, а не кто иной.
Мне очень лестно…
Но самым невероятным
мне всегда
казалось именно это:
как тогдашняя — пусть даже зачаточная — государственная власть могла допустить, что люди жили без всякого подобия нашей Скрижали, без обязательных прогулок, без точного урегулирования сроков еды, вставали и ложились спать когда им взбредет в голову; некоторые историки говорят даже, будто в те времена на улицах всю ночь горели огни, всю ночь по улицам ходили и ездили.
Да, кстати, теперь вспомнил: этот вчерашний, дважды изогнутый,
как S, —
кажется,
мне случалось видать его выходящим из Бюро Хранителей. Теперь понимаю, отчего у
меня было это инстинктивное чувство почтения к нему и какая-то неловкость, когда эта странная I при нем… Должен сознаться, что эта I…
Мне вдруг
показалось, что
я пришел сюда напрасно (почему «напрасно» и
как я мог не прийти, раз был дан наряд?);
мне показалось — все пустое, одна скорлупа.
Внизу, в вестибюле, за столиком, контролерша, поглядывая на часы, записывала нумера входящих. Ее имя — Ю… впрочем, лучше не назову ее цифр, потому что боюсь,
как бы не написать о ней чего-нибудь плохого. Хотя, в сущности, это — очень почтенная пожилая женщина. Единственное, что
мне в ней не нравится, — это то, что щеки у ней несколько обвисли —
как рыбьи жабры (
казалось бы: что тут такого?).
Я похолодел.
Я знал, что это значит —
показаться на улице позже 22.30. Все мое сумасшествие — сразу
как сдунуло.
Я — был
я.
Мне было ясно одно:
я ненавижу ее, ненавижу, ненавижу!
И вот — 21.30. В комнате слева — спущены шторы. В комнате справа —
я вижу соседа: над книгой — его шишковатая, вся в кочках, лысина и лоб — огромная, желтая парабола.
Я мучительно хожу, хожу:
как мне — после всего — с нею, с О? И справа — ясно чувствую на себе глаза, отчетливо вижу морщины на лбу — ряд желтых, неразборчивых строк; и
мне почему-то
кажется — эти строки обо
мне.
На тарелке явственно обозначилось нечто лимонно-кислое. Милый — ему
показался обидным отдаленный намек на то, что у него может быть фантазия… Впрочем, что же: неделю назад, вероятно,
я бы тоже обиделся. А теперь — теперь нет: потому что
я знаю, что это у
меня есть, — что
я болен. И знаю еще — не хочется выздороветь. Вот не хочется, и все. По стеклянным ступеням мы поднялись наверх. Все — под нами внизу —
как на ладони…
Руки ослабели, разжались. Талон выпал из них на стол. Она сильнее
меня, и
я,
кажется, сделаю так,
как она хочет. А впрочем… впрочем, не знаю: увидим — до вечера еще далеко… Талон лежит на столе.
Вы, ураниты, — суровые и черные,
как древние испанцы, мудро умевшие сжигать на кострах, — вы молчите,
мне кажется, вы — со
мною. Но
я слышу: розовые венеряне — что-то там о пытках, казнях, о возврате к варварским временам. Дорогие мои:
мне жаль вас — вы не способны философски-математически мыслить.
Показалось: именно эти желтые зубы
я уже видел однажды — неясно,
как на дне, сквозь толщу воды — и
я стал искать. Проваливался в ямы, спотыкался о камни, ржавые лапы хватали
меня за юнифу, по лбу ползли вниз, в глаза, остросоленые капли пота…
— Да… (
Мне кажется, она права —
как она может сейчас быть не права?)
Мне страшно шевельнуться: во что
я обращусь? И
мне кажется — все так же,
как и
я, боятся мельчайшего движения. Вот сейчас, когда
я пишу это, все сидят, забившись в свои стеклянные клетки, и чего-то ждут. В коридоре не слышно обычного в этот час жужжания лифта, не слышно смеха, шагов. Иногда вижу: по двое, оглядываясь, проходят на цыпочках по коридору, шепчутся…
И снова: толпа, головы, ноги, руки, рты. Выскакивают на секунду лица — и пропадают, лопаются,
как пузыри. И на секунду — или, может быть, это только
мне кажется — прозрачные, летящие крылья-уши.
— Послушайте, — сказала
мне I, — эта женщина,
кажется, поставила себе целью охранять вас от
меня как малого ребенка. Это — с вашего разрешения?
Это было естественно, этого и надо было ждать. Мы вышли из земной атмосферы. Но так как-то все быстро, врасплох — что все кругом оробели, притихли. А
мне —
мне показалось даже легче под этим фантастическим, немым солнцем:
как будто
я, скорчившись последний раз, уже переступил неизбежный порог — и мое тело где-то там, внизу, а
я несусь в новом мире, где все и должно быть непохожее, перевернутое…
Неточные совпадения
Как грустно
мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! //
Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! // С
каким тяжелым умиленьем //
Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо
мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или
мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей
кажется темно?
Какие б чувства ни таились // Тогда во
мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! // В ту пору
мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды
я много подмешал.
«Онегин,
я тогда моложе, //
Я лучше,
кажется, была, // И
я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем
я нашла? //
Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, //
Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас //
Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо
мной. //
Я благодарна всей душой…
И вот по родственным обедам // Развозят Таню каждый день // Представить бабушкам и дедам // Ее рассеянную лень. // Родне, прибывшей издалеча, // Повсюду ласковая встреча, // И восклицанья, и хлеб-соль. // «
Как Таня выросла! Давно ль //
Я,
кажется, тебя крестила? // А
я так на руки брала! // А
я так за уши драла! // А
я так пряником кормила!» // И хором бабушки твердят: // «
Как наши годы-то летят!»
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан
я; // Для призраков закрыл
я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа //
Мне было б грустно мир оставить. // Живу, пишу не для похвал; // Но
я бы,
кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо
мне,
как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.