Неточные совпадения
Да и на какого молодого человека, который, как я,
только что соскочил со сковороды, не подействовало бы такое предложение, хотя бы, например, романическою своею стороною?
Одна
только Александра Егоровна, дочка полковничья, хоть
и малый ребенок — всего-то шестнадцатый год,
да умней их всех, по-моему: не уважает Фоме; даже смотреть было весело.
Да, сударь, я вам такое могу рассказать, что вы
только рот разинете
да так
и останетесь до второго пришествия с разинутым ртом.
Только слава, что человек, а по правде, так один
только срам,
да и спасению души вредит.
— Сережа! ты в заблуждении; это клевета! — вскричал дядя, покраснев
и ужасно сконфузившись. — Это они, дураки, не поняли, что он им говорил! Он
только так… какой тут медный грош!.. А тебе нечего про все поминать, горло драть, — продолжал дядя, с укоризною обращаясь к мужику, — тебе ж, дураку, добра пожелали, а ты не понимаешь,
да и кричишь!
—
Да, как шар! Она так на воздухе
и держится сама собой
и кругом солнца ходит. А солнце-то на месте стоит; тебе
только кажется, что оно ходит. Вот она штука какая! А открыл это все капитан Кук, мореход… А черт его знает, кто
и открыл, — прибавил он полушепотом, обращаясь ко мне. — Сам-то я, брат, ничего не знаю… А ты знаешь, сколько до солнца-то?
— Ну, ну, это вздор! Богу
да царю кланяйтесь, а не мне… Ну, ступайте, ведите себя хорошо, заслужите ласку… ну
и там все… Знаешь, — сказал он, вдруг обращаясь ко мне,
только что ушли мужики,
и как-то сияя от радости, — любит мужичок доброе слово,
да и подарочек не повредит. Подарю-ка я им что-нибудь, — а? как ты думаешь? Для твоего приезда… Подарить или нет?
— Это она всегда, как рассердится, возьмет,
да и бросит что-нибудь на пол, — шептал мне сконфуженный дядя. — Но это
только — когда рассердится… Ты, брат, не смотри, не замечай, гляди в сторону… Зачем ты об Коровкине-то заговорил?..
—
Да, вы-с. Спрашиваю вас потому, что дорожу мнением истинно умных людей, а не каких-нибудь проблематических умников, которые умны потому
только, что их беспрестанно рекомендуют за умников, за ученых, а иной раз
и нарочно выписывают, чтоб показывать их в балагане или вроде того.
— Хочу
и я вас потешить спектаклем, Павел Семеныч. — Эй ты, ворона, пошел сюда!
Да удостойте подвинуться поближе, Гаврила Игнатьич! — Это, вот видите ли, Павел Семеныч, Гаврила; за грубость
и в наказание изучает французский диалект. Я, как Орфей, смягчаю здешние нравы,
только не песнями, а французским диалектом. — Ну, француз, мусью шематон, — терпеть не может, когда говорят ему: мусью шематон, — знаешь урок?
— Боже меня сохрани! Меня отсюда тотчас бы выгнали,
да и она сама не пойдет; а если предложить ей увоз, побег, то она тотчас пойдет. В том-то
и дело:
только чтоб было что-нибудь романическое
и эффектное. Разумеется, все это немедленно завершится между нами законным браком.
Только бы выманить-то ее отсюда!
Ну, эдак, знаешь, у него
и благородный романтизм в голове появился
и чувство независимости, — мне все это Фома объяснял,
да я уж, правда,
и позабыл;
только я, признаюсь, хотел
и без Фомы его на волю отпустить.
— Ну
да, Танцев; согласился я, брат Сергей,
и на это.
Только уж тут они такую ему подыскали рифму, что
и сказать нельзя! Сегодня опять приходит, опять выдумал что-то новое. Бьюсь об заклад, что у него есть наготове новая фамилия. Есть иль нет, Григорий, признавайся!
—
Да, дядюшка,
да, это все так, а
только она вот
и отказала мне…
—
Да наша-то, блаженная-то! улепетнула! еще до свету улепетнула! Я к вам, батюшка, на минутку,
только вас разбудить,
да вот
и возись с тобой два часа! Вставайте, батюшка, вас
и дядюшка ждет. Дождались праздника! — прибавил он с каким-то злорадным раздражением в голосе.
«А тот-то, подлец, с бороденкой-то, — прибавлял он, — ни жив ни мертв сидит, спрятался;
да только врешь, брат, не спрячешься!» Долго не думая, Степан Алексеевич поворотил опять на дорогу
и прискакал в Степанчиково, разбудил дядю, Мизинчикова, наконец,
и меня.
— Я, брат, к тебе на минутку, — начал он торопливо, — спешил сообщить… Я уже все разузнал. Никто из них сегодня даже у обедни не был, кроме Илюши, Саши
да Настеньки. Маменька, говорят, была в судорогах. Оттирали; насилу оттерли. Теперь положено собираться к Фоме,
и меня зовут. Не знаю
только, поздравлять или нет Фому с именинами-то, — важный пункт!
И, наконец, как-то они примут весь этот пассаж? Ужас, Сережа, я уж предчувствую…
— Ну, вот! Не то же ли я говорил? — вскричал дядя, чрезвычайно обрадовавшись. — Один
только человек во всей армии благоразумный нашелся,
да и тот какой-то каплан! Это кто ж такой, Сергей: капитан ихний, что ли?
— Матушка моя! родная ты моя! — завизжала она. — Не выходи за него замуж! не выходи за него, а упроси его, матушка, чтоб воротил Фому Фомича! Голубушка ты моя, Настасья Евграфовна! все тебе отдам, всем тебе пожертвую, коли за него не выйдешь. Я еще не все, старуха, прожила, у меня еще остались крохи после моего покойничка. Все твое, матушка, всем тебя одарю,
да и Егорушка тебя одарит,
только не клади меня живую во гроб, упроси Фому Фомича воротить!..
—
Да, Фома! — подхватил Бахчеев, — прости
и ты меня, дурака! не знал я тебя, не знал! Ты, Фома Фомич, не
только ученый, но
и — просто герой! Весь дом мой к твоим услугам. А лучше всего приезжай-ка, брат, ко мне послезавтра,
да уж
и с матушкой-генеральшей,
да уж
и с женихом
и невестой, —
да чего тут! всем домом ко мне! то есть вот как пообедаем, — заранее не похвалюсь, а одно скажу:
только птичьего молока для вас не достану! Великое слово даю!
— Хорошо…
Да ты постой, ведь надо ж проститься… Adieu, mesdames
и mademoisselles!.. Вы, так сказать, пронзили… Ну,
да уж нечего! после объяснимся… а
только разбудите меня, как начнется… или даже за пять минут до начала… а без меня не начинать! слышите? не начинать!..
Неточные совпадения
Но я плоды моих мечтаний //
И гармонических затей // Читаю
только старой няне, // Подруге юности моей, //
Да после скучного обеда // Ко мне забредшего соседа, // Поймав нежданно за полу, // Душу трагедией в углу, // Или (но это кроме шуток), // Тоской
и рифмами томим, // Бродя над озером моим, // Пугаю стадо диких уток: // Вняв пенью сладкозвучных строф, // Они слетают с берегов.
Так он писал темно
и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я;
да что нам в том?) //
И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но
только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет //
И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
А что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я
только в скобках замечаю, // Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной //
И светской чернью ободренной, // Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы
и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за вас горой: // Он вас так любит… как родной!
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах,
и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо
да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки
и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Да ведь я куплю на вывод, на вывод; теперь земли в Таврической
и Херсонской губерниях отдаются даром,
только заселяй.