Неточные совпадения
— Для чего я не служу, милостивый государь, — подхватил Мармеладов, исключительно обращаясь к Раскольникову, как будто это он ему задал вопрос, — для чего не служу? А разве сердце у меня не болит о том, что я пресмыкаюсь втуне? Когда господин Лебезятников, тому месяц назад, супругу мою собственноручно избил, а я лежал пьяненькой, разве я не страдал? Позвольте, молодой человек, случалось
вам… гм…
ну хоть испрашивать денег взаймы безнадежно?
— Милостивый государь, милостивый государь! — воскликнул Мармеладов, оправившись, — о государь мой,
вам, может быть, все это в смех, как и прочим, и только беспокою я
вас глупостию всех этих мизерных подробностей домашней жизни моей,
ну а мне не в смех!
—
Ну вот! А третьего-то дня, в «Гамбринусе», три партии сряду взял у
вас на биллиарде.
— Бедность не порок, дружище,
ну да уж что! Известно, порох, не мог обиды перенести.
Вы чем-нибудь, верно, против него обиделись и сами не удержались, — продолжал Никодим Фомич, любезно обращаясь к Раскольникову, — но это
вы напрасно: на-и-бла-га-а-ар-р-род-нейший, я
вам скажу, человек, но порох, порох! Вспылил, вскипел, сгорел — и нет! И все прошло! И в результате одно только золото сердца! Его и в полку прозвали: «поручик-порох»…
— Ну-с, хорошо-с, — заключил Илья Петрович, — мы
вас не задерживаем.
— А
вы кто сами-то изволите быть-с? — спросил, вдруг обращаясь к нему, Разумихин. — Я вот, изволите видеть, Вразумихин; не Разумихин, как меня всё величают, а Вразумихин, студент, дворянский сын, а он мой приятель. Ну-с, а
вы кто таковы?
Ну-с, так я
вас не задерживаю, — обратился он опять к артельщику, — угодно
вам разъяснить вашу надобность?
— Слышите: купца Вахрушина знает! — вскричал Разумихин. — Как же не в понятии? А впрочем, я теперь замечаю, что и
вы тоже толковый человек. Ну-с! Умные речи приятно и слушать.
— Вот в «ожидании-то лучшего» у
вас лучше всего и вышло; недурно тоже и про «вашу мамашу».
Ну, так как же, по-вашему, в полной он или не в полной памяти, а?
— Это денег-то не надо!
Ну, это, брат, врешь, я свидетель! Не беспокойтесь, пожалуйста, это он только так… опять вояжирует. [Вояжирует — здесь: грезит, блуждает в царстве снов (от фр. voyager — путешествовать).] С ним, впрочем, это и наяву бывает…
Вы человек рассудительный, и мы будем его руководить, то есть попросту его руку водить, он и подпишет. Принимайтесь-ка…
— Нет, нет; зачем же
вам беспокоиться.
Вы человек рассудительный…
Ну, Родя, не задерживай гостя… видишь, ждет, — и он серьезно приготовился водить рукой Раскольникова.
— Я, брат Родя, у
вас тут теперь каждый день так обедаю, — пробормотал он, насколько позволял набитый полный рот говядиной, — и это все Пашенька, твоя хозяюшка, хозяйничает, от всей души меня чествует. Я, разумеется, не настаиваю,
ну да и не протестую. А вот и Настасья с чаем! Эка проворная! Настенька, хошь пивца?
Ну-с, Настенька, вот
вам два головные убора: сей пальмерстон (он достал из угла исковерканную круглую шляпу Раскольникова, которую, неизвестно почему, назвал пальмерстоном) или сия ювелирская вещица?
— Знаю, знаю! — проговорил вдруг Раскольников с выражением самой нетерпеливой досады. — Это
вы? Жених?
Ну, знаю!.. и довольно!
— Брежу? Врешь, воробушек!.. Так я странен?
Ну, а любопытен я
вам, а? Любопытен?
— Кто?
Вы?
Вам поймать? Упрыгаетесь! Вот ведь что у
вас главное: тратит ли человек деньги или нет? То денег не было, а тут вдруг тратить начнет, —
ну как же не он? Так
вас вот этакий ребенок надует на этом, коли захочет!
Ну что для него теперь лучше,
вы или доктор?
Ну, верите
вы мне или нет?
— Так?
Вы говорите, так?
Ну так после этого
вы…
вы… — закричал он в восторге, —
вы источник доброты, чистоты, разума и… совершенства! Дайте вашу руку, дайте…
вы тоже дайте вашу, я хочу поцеловать ваши руки здесь, сейчас, на коленах!
Ну так я
вам скажу, что ваш жених подлец после этого!
Потому я искренно говорю, а не оттого, что… гм! это было бы подло; одним словом, не оттого, что я в
вас… гм!
ну, так и быть, не надо, не скажу отчего, не смею!..
Ну да, черт, не в том дело, а вот в чем: ты сегодня в хозяйкиной квартире ночуешь (насилу уговорил ее!), а я в кухне: вот
вам случай познакомиться покороче!
— Да
вы не раздражайтесь, — засмеялся через силу Зосимов, — предположите, что
вы мой первый пациент,
ну а наш брат, только что начинающий практиковать, своих первых пациентов, как собственных детей, любит, а иные почти в них влюбляются. А я ведь пациентами-то не богат.
— Да что
вы все такие скучные! — вскрикнул он вдруг, совсем неожиданно, — скажите что-нибудь! Что в самом деле так сидеть-то!
Ну, говорите же! Станем разговаривать… Собрались и молчим…
Ну, что-нибудь!
— И прекрасно, Дунечка.
Ну, уж как
вы там решили, — прибавила Пульхерия Александровна, — так уж пусть и будет. А мне и самой легче: не люблю притворяться и лгать; лучше будем всю правду говорить… Сердись, не сердись теперь Петр Петрович!
— Ведь он теперь это дело…
ну, вот, по этому убийству… вот вчера-то
вы говорили?.. ведет?
—
Ну, ты! следователь!..
Ну, да черт с
вами со всеми! — отрезал Разумихин и вдруг, рассмеявшись сам, с повеселевшим лицом, как ни в чем не бывало, подошел к Порфирию Петровичу.
—
Ну, по крайней мере, с этой стороны
вы меня хоть несколько успокоили; но вот ведь опять беда-с: скажите, пожалуйста, много ли таких людей, которые других-то резать право имеют, «необыкновенных-то» этих? Я, конечно, готов преклониться, но ведь согласитесь, жутко-с, если уж очень-то много их будет, а?
—
Вы таки логичны. Ну-с, а насчет его совести-то?
— Ну-с, браните меня или нет, сердитесь иль нет, а я не могу утерпеть, — заключил опять Порфирий Петрович, — позвольте еще вопросик один (очень уж я
вас беспокою-с!), одну только маленькую идейку хотел пропустить, единственно только, чтобы не забыть-с…
— Ведь вот-с… право, не знаю, как бы удачнее выразиться… идейка-то уж слишком игривенькая… психологическая-с… Ведь вот-с, когда
вы вашу статейку-то сочиняли, — ведь уж быть того не может, хе, хе! чтобы
вы сами себя не считали, —
ну хоть на капельку, — тоже человеком «необыкновенным» и говорящим новое слово, — в вашем то есть смысле-с… Ведь так-с?
— А коль так-с, то неужели
вы бы сами решились, —
ну там, ввиду житейских каких-нибудь неудач и стеснений или для споспешествования как-нибудь всему человечеству, — перешагнуть через препятствие-то?..
Ну, например, убить и ограбить?..
Да вот, кстати же! — вскрикнул он, чему-то внезапно обрадовавшись, — кстати вспомнил, что ж это я!.. — повернулся он к Разумихину, — вот ведь ты об этом Николашке мне тогда уши промозолил…
ну, ведь и сам знаю, сам знаю, — повернулся он к Раскольникову, — что парень чист, да ведь что ж делать, и Митьку вот пришлось обеспокоить… вот в чем дело-с, вся-то суть-с: проходя тогда по лестнице… позвольте: ведь
вы в восьмом часу были-с?
—
Ну, говорите, чего
вам надо?
— Вследствие двух причин к
вам зашел, во-первых, лично познакомиться пожелал, так как давно уж наслышан с весьма любопытной и выгодной для
вас точки; а во-вторых, мечтаю, что не уклонитесь, может быть, мне помочь в одном предприятии, прямо касающемся интереса сестрицы вашей, Авдотьи Романовны. Одного-то меня, без рекомендации, она, может, и на двор к себе теперь не пустит, вследствие предубеждения,
ну, а с вашей помощью я, напротив, рассчитываю…
— Вчера, я знаю. Я ведь сам прибыл всего только третьего дня. Ну-с, вот что я скажу
вам на этот счет, Родион Романович; оправдывать себя считаю излишним, но позвольте же и мне заявить: что ж тут, во всем этом, в самом деле, такого особенно преступного с моей стороны, то есть без предрассудков-то, а здраво судя?
— Да совсем не в том дело, — с отвращением перебил Раскольников, — просто-запросто
вы противны, правы ль
вы или не правы,
ну, вот с
вами и не хотят знаться, и гонят
вас, и ступайте!..
Ну, насчет этого вашего вопроса, право, не знаю, как
вам сказать, хотя моя собственная совесть в высшей степени спокойна на этот счет.
— Во-от?
Вы это подумали? — с удивлением спросил Свидригайлов, — да неужели?
Ну, не сказал ли я, что между нами есть какая-то точка общая, а?
— Нет,
вы вот что сообразите, — закричал он, — назад тому полчаса мы друг друга еще и не видывали, считаемся врагами, между нами нерешенное дело есть; мы дело-то бросили и эвона в какую литературу заехали!
Ну, не правду я сказал, что мы одного поля ягоды?
— То есть
вы этим выражаете, что я хлопочу в свой карман. Не беспокойтесь, Родион Романович, если б я хлопотал в свою выгоду, то не стал бы так прямо высказываться, не дурак же ведь я совсем. На этот счет открою
вам одну психологическую странность. Давеча я, оправдывая свою любовь к Авдотье Романовне, говорил, что был сам жертвой.
Ну так знайте же, что никакой я теперь любви не ощущаю, н-никакой, так что мне самому даже странно это, потому что я ведь действительно нечто ощущал…
—
Ну, хорошо-с. Позвольте спросить,
вы скоро в путешествие отправитесь?
—
Ну да в «вояж»-то этот…
Вы ведь сами сказали.
— В вояж? Ах да!.. в самом деле, я
вам говорил про вояж…
Ну, это вопрос обширный… А если б знали
вы, однако ж, об чем спрашиваете! — прибавил он и вдруг громко и коротко рассмеялся. — Я, может быть, вместо вояжа-то женюсь; мне невесту сватают.
— Правду. Передайте. Ну-с, ваш слуга. Я ведь от
вас очень недалеко стою.
— Какое право
вы имеете так говорить с ней! — горячо вступилась Пульхерия Александровна, — чем
вы можете протестовать? И какие это ваши права?
Ну, отдам я
вам, такому, мою Дуню? Подите, оставьте нас совсем! Мы сами виноваты, что на несправедливое дело пошли, а всех больше я…
— Била! Да что
вы это! Господи, била! А хоть бы и била, так что ж!
Ну так что ж?
Вы ничего, ничего не знаете… Это такая несчастная, ах, какая несчастная! И больная… Она справедливости ищет… Она чистая. Она так верит, что во всем справедливость должна быть, и требует… И хоть мучайте ее, а она несправедливого не сделает. Она сама не замечает, как это все нельзя, чтобы справедливо было в людях, и раздражается… Как ребенок, как ребенок! Она справедливая, справедливая!
— Они ведь на
вас остались. Оно, правда, и прежде все было на
вас, и покойник на похмелье к
вам же ходил просить.
Ну, а теперь вот что будет?