Неточные совпадения
Но останавливаться на лестнице, слушать всякий вздор
про всю эту обыденную дребедень, до которой
ему нет никакого дела, все эти приставания о платеже, угрозы, жалобы, и при этом самому изворачиваться, извиняться, лгать, — нет уж, лучше проскользнуть как-нибудь кошкой по лестнице и улизнуть, чтобы никто
не видал.
«Это у злых и старых вдовиц бывает такая чистота», — продолжал
про себя Раскольников и с любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью во вторую крошечную комнатку, где стояли старухины постель и комод и куда
он еще ни разу
не заглядывал.
Путь же взял
он по направлению к Васильевскому острову через В—й проспект, как будто торопясь туда за делом, но, по обыкновению своему, шел,
не замечая дороги, шепча
про себя и даже говоря вслух с собою, чем очень удивлял прохожих.
Боль от кнута утихла, и Раскольников забыл
про удар; одна беспокойная и
не совсем ясная мысль занимала
его теперь исключительно.
Теперь вдруг резко вспомнил
он про эти прежние свои вопросы и недоумения, и показалось
ему, что
не нечаянно
он вспомнил теперь
про них.
— Вот в «ожидании-то лучшего» у вас лучше всего и вышло; недурно тоже и
про «вашу мамашу». Ну, так как же, по-вашему, в полной
он или
не в полной памяти, а?
— Да чего ты так… Что встревожился? Познакомиться с тобой пожелал; сам пожелал, потому что много мы с
ним о тебе переговорили… Иначе от кого ж бы я
про тебя столько узнал? Славный, брат,
он малый, чудеснейший… в своем роде, разумеется. Теперь приятели; чуть
не ежедневно видимся. Ведь я в эту часть переехал. Ты
не знаешь еще? Только что переехал. У Лавизы с
ним раза два побывали. Лавизу-то помнишь, Лавизу Ивановну?
— Кой черт улики! А впрочем, именно по улике, да улика-то эта
не улика, вот что требуется доказать! Это точь-в-точь как сначала
они забрали и заподозрили этих, как бишь
их… Коха да Пестрякова. Тьфу! Как это все глупо делается, даже вчуже гадко становится! Пестряков-то, может, сегодня ко мне зайдет… Кстати, Родя, ты эту штуку уж знаешь, еще до болезни случилось, ровно накануне того, как ты в обморок в конторе упал, когда там
про это рассказывали…
— Да я
не про улики теперь, я
про вопрос,
про то, как
они сущность-то свою понимают!
Раскольников перешел через площадь. Там, на углу, стояла густая толпа народа, все мужиков.
Он залез в самую густоту, заглядывая в лица.
Его почему-то тянуло со всеми заговаривать. Но мужики
не обращали внимания на
него и все что-то галдели
про себя, сбиваясь кучками.
Он постоял, подумал и пошел направо, тротуаром, по направлению к В—му. Миновав площадь,
он попал в переулок…
— Это я знаю, что вы были, — отвечал
он, — слышал-с. Носок отыскивали… А знаете, Разумихин от вас без ума, говорит, что вы с
ним к Лавизе Ивановне ходили, вот
про которую вы старались тогда, поручику-то Пороху мигали, а
он все
не понимал, помните? Уж как бы, кажется,
не понять — дело ясное… а?
— Нет, я
не про пожары. — Тут
он загадочно посмотрел на Заметова; насмешливая улыбка опять искривила
его губы. — Нет, я
не про пожары, — продолжал
он, подмигивая Заметову. — А сознайтесь, милый юноша, что вам ужасно хочется знать,
про что я читал?
Народ расходился, полицейские возились еще с утопленницей, кто-то крикнул
про контору… Раскольников смотрел на все с странным ощущением равнодушия и безучастия.
Ему стало противно. «Нет, гадко… вода…
не стоит, — бормотал
он про себя. — Ничего
не будет, — прибавил
он, — нечего ждать. Что это, контора… А зачем Заметов
не в конторе? Контора в десятом часу отперта…»
Он оборотился спиной к перилам и поглядел кругом себя.
— Эх, батюшка! Слова да слова одни! Простить! Вот
он пришел бы сегодня пьяный, как бы
не раздавили-то, рубашка-то на
нем одна, вся заношенная, да в лохмотьях, так
он бы завалился дрыхнуть, а я бы до рассвета в воде полоскалась, обноски бы
его да детские мыла, да потом высушила бы за окном, да тут же, как рассветет, и штопать бы села, — вот моя и ночь!.. Так чего уж тут
про прощение говорить! И то простила!
«Конечно, — пробормотал
он про себя через минуту, с каким-то чувством самоунижения, — конечно, всех этих пакостей
не закрасить и
не загладить теперь никогда… а стало быть, и думать об этом нечего, а потому явиться молча и… исполнить свои обязанности… тоже молча, и… и
не просить извинения, и ничего
не говорить, и… и уж, конечно, теперь все погибло!»
— А знаете, Авдотья Романовна, вы сами ужасно как похожи на вашего брата, даже во всем! — брякнул
он вдруг, для себя самого неожиданно, но тотчас же, вспомнив о том, что сейчас говорил ей же
про брата, покраснел как рак и ужасно сконфузился. Авдотья Романовна
не могла
не рассмеяться, на
него глядя.
—
Не расспрашивайте
его очень об чем-нибудь, если увидите, что
он морщится; особенно
про здоровье очень
не спрашивайте:
не любит.
— Я уж
не говорю
про него, — прибавил Раскольников, указывая на Разумихина, — а тоже, кроме оскорблений и хлопот, ничего от меня
не видал.
—
Про вас же, маменька, я и говорить
не смею, — продолжал
он будто заученный с утра урок, — сегодня только мог я сообразить сколько-нибудь, как должны были вы здесь, вчера, измучиться в ожидании моего возвращения.
«Лжет! — думал
он про себя, кусая ногти со злости. — Гордячка! Сознаться
не хочет, что хочется благодетельствовать! О, низкие характеры!
Они и любят, точно ненавидят. О, как я… ненавижу
их всех!»
—
Не совсем так, это правда, — тотчас же согласился Разумихин, торопясь и разгорячаясь, по обыкновению. — Видишь, Родион: слушай и скажи свое мнение. Я хочу. Я из кожи лез вчера с
ними и тебя поджидал; я и
им про тебя говорил, что придешь… Началось с воззрения социалистов. Известно воззрение: преступление есть протест против ненормальности социального устройства — и только, и ничего больше, и никаких причин больше
не допускается, — и ничего!..
— Да, я действительно вошь, — продолжал
он, с злорадством прицепившись к мысли, роясь в ней, играя и потешаясь ею, — и уж по тому одному, что, во-первых, теперь рассуждаю
про то, что я вошь; потому, во-вторых, что целый месяц всеблагое провидение беспокоил, призывая в свидетели, что
не для своей, дескать, плоти и похоти предпринимаю, а имею в виду великолепную и приятную цель, — ха-ха!
— Ведь обыкновенно как говорят? — бормотал Свидригайлов, как бы
про себя, смотря в сторону и наклонив несколько голову. —
Они говорят: «Ты болен, стало быть, то, что тебе представляется, есть один только несуществующий бред». А ведь тут нет строгой логики. Я согласен, что привидения являются только больным; но ведь это только доказывает, что привидения могут являться
не иначе как больным, а
не то что
их нет самих по себе.
— Разумеется, так! — ответил Раскольников. «А что-то ты завтра скажешь?» — подумал
он про себя. Странное дело, до сих пор еще ни разу
не приходило
ему в голову: «что подумает Разумихин, когда узнает?» Подумав это, Раскольников пристально поглядел на
него. Теперешним же отчетом Разумихина о посещении Порфирия
он очень немного был заинтересован: так много убыло с тех пор и прибавилось!..
— Я вам
не про то, собственно, говорила, Петр Петрович, — немного с нетерпением перебила Дуня, — поймите хорошенько, что все наше будущее зависит теперь от того, разъяснится ли и уладится ли все это как можно скорей, или нет? Я прямо, с первого слова говорю, что иначе
не могу смотреть, и если вы хоть сколько-нибудь мною дорожите, то хоть и трудно, а вся эта история должна сегодня же кончиться. Повторяю вам, если брат виноват,
он будет просить прощения.
— В издержки? В какие же это издержки? Уж
не про сундук ли наш вы говорите? Да ведь вам
его кондуктор задаром перевез. Господи, мы же вас и связали! Да вы опомнитесь, Петр Петрович, это вы нас по рукам и по ногам связали, а
не мы вас!
—
Он что-нибудь ужасное задумал! — проговорила она почти шепотом
про себя, чуть
не содрогаясь.
— Да-с…
Он заикается и хром тоже. И жена тоже…
Не то что заикается, а как будто
не все выговаривает. Она добрая, очень. А
он бывший дворовый человек. А детей семь человек… и только старший один заикается, а другие просто больные… а
не заикаются… А вы откуда
про них знаете? — прибавила она с некоторым удивлением.
«Недели через три на седьмую версту, [На седьмой версте от Петербурга, в Удельной, находилась известная больница для умалишенных.] милости просим! Я, кажется, сам там буду, если еще хуже
не будет», — бормотал
он про себя.
Мне надо быть на похоронах того самого раздавленного лошадьми чиновника,
про которого вы… тоже знаете… — прибавил
он, тотчас же рассердившись за это прибавление, а потом тотчас же еще более раздражившись, — мне это все надоело-с, слышите ли, и давно уже… я отчасти от этого и болен был… одним словом, — почти вскрикнул
он, почувствовав, что фраза о болезни еще более некстати, — одним словом: извольте или спрашивать меня, или отпустить сейчас же… а если спрашивать, то
не иначе как по форме-с!
Раскольников сел, дрожь
его проходила, и жар выступал во всем теле. В глубоком изумлении, напряженно слушал
он испуганного и дружески ухаживавшего за
ним Порфирия Петровича. Но
он не верил ни единому
его слову, хотя ощущал какую-то странную наклонность поверить. Неожиданные слова Порфирия о квартире совершенно
его поразили. «Как же это,
он, стало быть, знает
про квартиру-то? — подумалось
ему вдруг, — и сам же мне и рассказывает!»
— Ну, так и есть! — злобно вскрикнул Порфирий, —
не свои слова говорит! — пробормотал
он как бы
про себя и вдруг опять увидал Раскольникова.
Про Николая
он и рассуждать
не брался:
он чувствовал, что поражен; что в признании Николая есть что-то необъяснимое, удивительное, чего теперь
ему не понять ни за что.
«
Не нарочно же мне жениться для мебели!» — скрежетал
про себя Петр Петрович, и в то же время еще раз мелькнула в
нем отчаянная надежда...
— Покойник муж действительно имел эту слабость, и это всем известно, — так и вцепилась вдруг в
него Катерина Ивановна, — но это был человек добрый и благородный, любивший и уважавший семью свою; одно худо, что по доброте своей слишком доверялся всяким развратным людям и уж бог знает с кем
он не пил, с теми, которые даже подошвы
его не стоили! Вообразите, Родион Романович, в кармане у
него пряничного петушка нашли: мертво-пьяный идет, а
про детей помнит.
— Вот вы, наверно, думаете, как и все, что я с
ним слишком строга была, — продолжала она, обращаясь к Раскольникову. — А ведь это
не так!
Он меня уважал,
он меня очень, очень уважал! Доброй души был человек! И так
его жалко становилось иной раз! Сидит, бывало, смотрит на меня из угла, так жалко станет
его, хотелось бы приласкать, а потом и думаешь
про себя: «приласкаешь, а
он опять напьется», только строгостию сколько-нибудь и удержать можно было.
— А ведь ты права, Соня, — тихо проговорил
он наконец.
Он вдруг переменился; выделанно-нахальный и бессильно-вызывающий тон
его исчез. Даже голос вдруг ослабел. — Сам же я тебе сказал вчера, что
не прощения приду просить, а почти тем вот и начал, что прощения прошу… Это я
про Лужина и промысл для себя говорил… Я это прощения просил, Соня…
— То есть
не совсем о бугорках. Притом она ничего бы и
не поняла. Но я
про то говорю: если убедить человека логически, что, в сущности,
ему не о чем плакать, то
он и перестанет плакать. Это ясно. А ваше убеждение, что
не перестанет?
«А выдержит эта или
не выдержит? — прибавил
он через несколько минут
про себя. — Нет,
не выдержит; этаким
не выдержать! Этакие никогда
не выдерживают…»
«Это политический заговорщик! Наверно! И
он накануне какого-нибудь решительного шага — это наверно! Иначе быть
не может и… и Дуня знает…» — подумал
он вдруг
про себя.
— Да вы… да что же вы теперь-то все так говорите, — пробормотал, наконец, Раскольников, даже
не осмыслив хорошенько вопроса. «Об чем
он говорит, — терялся
он про себя, — неужели же в самом деле за невинного меня принимает?»
Ну, однако ж, что может быть между
ними общего? Даже и злодейство
не могло бы быть у
них одинаково. Этот человек очень к тому же был неприятен, очевидно, чрезвычайно развратен, непременно хитер и обманчив, может быть, очень зол.
Про него ходят такие рассказы. Правда,
он хлопотал за детей Катерины Ивановны; но кто знает, для чего и что это означает? У этого человека вечно какие-то намерения и проекты.
Во всяком случае, Свидригайлова надо увидать как можно скорее, решил
он про себя окончательно. Слава богу, тут
не так нужны подробности, сколько сущность дела; но если, если только способен
он, если Свидригайлов что-нибудь интригует против Дуни, — то…
— Ведь какая складка у всего этого народа! — захохотал Свидригайлов, —
не сознается, хоть бы даже внутри и верил чуду! Ведь уж сами говорите, что «может быть» только случай. И какие здесь всё трусишки насчет своего собственного мнения, вы представить себе
не можете, Родион Романыч! Я
не про вас. Вы имеете собственное мнение и
не струсили иметь
его. Тем-то вы и завлекли мое любопытство.
— Лгу? Ну, пожалуй, и лгу. Солгал. Женщинам
про эти вещицы поминать
не следует. (
Он усмехнулся.) Знаю, что выстрелишь, зверок хорошенький. Ну и стреляй!
— Я пришел вас уверить, что я вас всегда любил, и теперь рад, что мы одни, рад даже, что Дунечки нет, — продолжал
он с тем же порывом, — я пришел вам сказать прямо, что хоть вы и несчастны будете, но все-таки знайте, что сын ваш любит вас теперь больше себя и что все, что вы думали
про меня, что я жесток и
не люблю вас, все это была неправда. Вас я никогда
не перестану любить… Ну и довольно; мне казалось, что так надо сделать и этим начать…
Он перекрестился несколько раз. Соня схватила свой платок и накинула
его на голову. Это был зеленый драдедамовый платок, вероятно тот самый,
про который упоминал тогда Мармеладов, «фамильный». У Раскольникова мелькнула об этом мысль, но
он не спросил. Действительно,
он уже сам стал чувствовать, что ужасно рассеян и как-то безобразно встревожен.
Он испугался этого.
Его вдруг поразило и то, что Соня хочет уйти вместе с
ним.
Про себя Соня уведомляла, что ей удалось приобресть в городе даже некоторые знакомства и покровительства; что она занимается шитьем, и так как в городе почти нет модистки, то стала во многих домах даже необходимою;
не упоминала только, что чрез нее и Раскольников получил покровительство начальства, что
ему облегчаемы были работы и прочее.