Неточные совпадения
Но объяснить, кого
я встретил,
так, заранее, когда никто ничего не знает, будет пошло; даже,
я думаю, и тон этот пошл: дав себе слово уклоняться от литературных красот,
я с первой строки впадаю в эти красоты.
Я был
так смущен только что происшедшим, что, при входе их, даже не встал, хотя князь встал им навстречу; а потом
подумал, что уж стыдно вставать, и остался на месте.
— Коли слушали,
так, конечно, знаете, потому что вы — вы! Как вы о нем
думаете? Простите за скорый вопрос, но
мне нужно. Именно как вы бы
думали, собственно ваше мнение необходимо.
— Тут причина ясная: они выбирают Бога, чтоб не преклоняться перед людьми, — разумеется, сами не ведая, как это в них делается: преклониться пред Богом не
так обидно. Из них выходят чрезвычайно горячо верующие — вернее сказать, горячо желающие верить; но желания они принимают за самую веру. Из этаких особенно часто бывают под конец разочаровывающиеся. Про господина Версилова
я думаю, что в нем есть и чрезвычайно искренние черты характера. И вообще он
меня заинтересовал.
—
Я думаю, что всякий на его месте
так бы поступил.
«Но, —
подумал я, — если
я буду
так сбиваться в сторону, то недалеко уеду».
Я обыкновенно входил молча и угрюмо, смотря куда-нибудь в угол, а иногда входя не здоровался. Возвращался же всегда ранее этого раза, и
мне подавали обедать наверх. Войдя теперь,
я вдруг сказал: «Здравствуйте, мама», чего никогда прежде не делывал, хотя как-то все-таки, от стыдливости, не мог и в этот раз заставить себя посмотреть на нее, и уселся в противоположном конце комнаты.
Я очень устал, но о том не
думал.
—
Так ты уже распорядился; а
я, признаюсь,
думал, что ты не станешь просить; какие же вы, однако, все теперь ловкие! Нынче нет молодежи, Татьяна Павловна.
— То есть ты подозреваешь, что
я пришел склонять тебя остаться у князя, имея в том свои выгоды. Но, друг мой, уж не
думаешь ли ты, что
я из Москвы тебя выписал, имея в виду какую-нибудь свою выгоду? О, как ты мнителен!
Я, напротив, желая тебе же во всем добра. И даже вот теперь, когда
так поправились и мои средства,
я бы желал, чтобы ты, хоть иногда, позволял
мне с матерью помогать тебе.
Но, отдавая справедливость Ефиму (который, вероятно, в ту минуту
думал, что
я иду по улице и ругаюсь), —
я все-таки ничего не уступил из убеждений, как не уступлю до сих пор.
— Хорошо-с;
так я и
думал.
Я думал о матери и что
так и не подошел к ней.
Вскочила это она, кричит благим матом, дрожит: „Пустите, пустите!“ Бросилась к дверям, двери держат, она вопит; тут подскочила давешняя, что приходила к нам, ударила мою Олю два раза в щеку и вытолкнула в дверь: „Не стоишь, говорит, ты, шкура, в благородном доме быть!“ А другая кричит ей на лестницу: „Ты сама к нам приходила проситься, благо есть нечего, а мы на
такую харю и глядеть-то не стали!“ Всю ночь эту она в лихорадке пролежала, бредила, а наутро глаза сверкают у ней, встанет, ходит: „В суд, говорит, на нее, в суд!“
Я молчу: ну что,
думаю, тут в суде возьмешь, чем докажешь?
— Да?
Так я и
подумал. Вообразите же, то дело, про которое давеча здесь говорил Версилов, — что помешало ему вчера вечером прийти сюда убедить эту девушку, — это дело вышло именно через это письмо. Версилов прямо, вчера же вечером, отправился к адвокату князя Сокольского, передал ему это письмо и отказался от всего выигранного им наследства. В настоящую минуту этот отказ уже облечен в законную форму. Версилов не дарит, но признает в этом акте полное право князей.
— Даже если тут и «пьедестал», то и тогда лучше, — продолжал
я, — пьедестал хоть и пьедестал, но сам по себе он очень ценная вещь. Этот «пьедестал» ведь все тот же «идеал», и вряд ли лучше, что в иной теперешней душе его нет; хоть с маленьким даже уродством, да пусть он есть! И наверно, вы сами
думаете так, Васин, голубчик мой Васин, милый мой Васин! Одним словом,
я, конечно, зарапортовался, но вы ведь
меня понимаете же. На то вы Васин; и, во всяком случае,
я обнимаю вас и целую, Васин!
— Mon cher, не кричи, это все
так, и ты, пожалуй, прав, с твоей точки. Кстати, друг мой, что это случилось с тобой прошлый раз при Катерине Николаевне? Ты качался…
я думал, ты упадешь, и хотел броситься тебя поддержать.
— Ах, как жаль! Какой жребий! Знаешь, даже грешно, что мы идем
такие веселые, а ее душа где-нибудь теперь летит во мраке, в каком-нибудь бездонном мраке, согрешившая, и с своей обидой… Аркадий, кто в ее грехе виноват? Ах, как это страшно!
Думаешь ли ты когда об этом мраке? Ах, как
я боюсь смерти, и как это грешно! Не люблю
я темноты, то ли дело
такое солнце! Мама говорит, что грешно бояться… Аркадий, знаешь ли ты хорошо маму?
— А
я все ждала, что поумнеешь.
Я выглядела вас всего с самого начала, Аркадий Макарович, и как выглядела, то и стала
так думать: «Ведь он придет же, ведь уж наверно кончит тем, что придет», — ну, и положила вам лучше эту честь самому предоставить, чтоб вы первый-то сделали шаг: «Нет,
думаю, походи-ка теперь за
мной!»
—
Я очень много об нем
думаю; но знаешь, мы теперь об нем не будем говорить. Об нем сегодня не надо; ведь
так?
Я брал у него деньги и
думал, что это ничего, что
так и надо.
Впрочем, не
так;
я и тогда знал, что
так не надо, но —
я просто мало
думал об этом.
—
Так вы
думаете, что
я возьму у него деньги?
Он произвел на
меня такое грязное и смутное впечатление, что, выйдя,
я даже старался не
думать и только отплевался. Идея о том, что князь мог говорить с ним обо
мне и об этих деньгах, уколола
меня как булавкой. «Выиграю и отдам сегодня же», —
подумал я решительно.
Теперь
я боюсь и рассказывать. Все это было давно; но все это и теперь для
меня как мираж. Как могла бы
такая женщина назначить свидание
такому гнусному тогдашнему мальчишке, каким был
я? — вот что было с первого взгляда! Когда
я, оставив Лизу, помчался и у
меня застучало сердце,
я прямо
подумал, что
я сошел с ума: идея о назначенном свидании показалась
мне вдруг
такою яркою нелепостью, что не было возможности верить. И что же,
я совсем не сомневался; даже
так: чем ярче казалась нелепость, тем пуще
я верил.
Зная, что это письмо могло попасть… в руки злых людей… имея полные основания
так думать (с жаром произнесла она),
я трепетала, что им воспользуются, покажут папа… а на него это могло произвести чрезвычайное впечатление… в его положении… на здоровье его… и он бы
меня разлюбил…
Так случилось и теперь:
я мигом проврался; без всякого дурного чувства, а чисто из легкомыслия; заметив, что Лиза ужасно скучна,
я вдруг брякнул, даже и не
подумав о том, что говорю...
Версилов остановился и вдруг расхохотался;
я даже было
подумал, что всю эту историю он вел для забавы, но это было не
так.
Главное,
я тогда еще не знал наверно, что Афердов — вор;
я тогда еще и фамилию его не знал,
так что в ту минуту действительно мог
подумать, что
я ошибся и что эти три сторублевые не были в числе тех, которые
мне сейчас отсчитали.
— Нет-с,
я сам хочу заплатить, и вы должны знать почему.
Я знаю, что в этой пачке радужных — тысяча рублей, вот! — И
я стал было дрожащими руками считать, но бросил. — Все равно,
я знаю, что тысяча. Ну,
так вот, эту тысячу
я беру себе, а все остальное, вот эти кучи, возьмите за долг, за часть долга: тут,
я думаю, до двух тысяч или, пожалуй, больше!
— А вам надо? В
таком случае…
я хотел было…
я думал было, что вы не захотите… но, если надо — то вот…
— Лиза, мог ли
я подумать, что ты
так обманешь
меня! — воскликнул
я вдруг, совсем даже не
думая, что
так начну, и не слезы на этот раз, а почти злобное какое-то чувство укололо вдруг мое сердце,
так что
я даже не ожидал того сам. Лиза покраснела, но не ответила, только продолжала смотреть
мне прямо в глаза.
— Знает, да не хочет знать, это —
так, это на него похоже! Ну, пусть ты осмеиваешь роль брата, глупого брата, когда он говорит о пистолетах, но мать, мать? Неужели ты не
подумала, Лиза, что это — маме укор?
Я всю ночь об этом промучился; первая мысль мамы теперь: «Это — потому, что
я тоже была виновата, а какова мать — такова и дочь!»
—
Я так и
думала, что все
так и будет, когда шла сюда, и тебе непременно понадобится, чтоб
я непременно сама повинилась. Изволь, винюсь.
Я только из гордости сейчас молчала, не говорила, а вас и маму
мне гораздо больше, чем себя самое, жаль… — Она не договорила и вдруг горячо заплакала.
—
Я, Лиза,
думаю, что ты — крепкий характер. Да,
я верю, что не ты за ним ходишь, а он за тобой ходит, только все-таки…
—
Я так и
думал, что ты сюда придешь, — странно улыбнувшись и странно посмотрев на
меня, сказал он. Улыбка его была недобрая, и
такой я уже давно не видал на его лице.
— И неужели же вы могли
подумать, — гордо и заносчиво вскинул он вдруг на
меня глаза, — что
я,
я способен ехать теперь, после
такого сообщения, к князю Николаю Ивановичу и у него просить денег! У него, жениха той невесты, которая
мне только что отказала, — какое нищенство, какое лакейство! Нет, теперь все погибло, и если помощь этого старика была моей последней надеждой, то пусть гибнет и эта надежда!
— Друг ты мой милый,
я так и знал, что первый придешь, и, знаешь,
я вчера еще это про тебя
подумал: «Кто обрадуется?
«У
меня есть „идея“! —
подумал было
я вдруг, — да
так ли? Не наизусть ли
я затвердил? Моя идея — это мрак и уединение, а разве теперь уж возможно уползти назад в прежний мрак? Ах, Боже мой,
я ведь не сжег „документ“!
Я так и забыл его сжечь третьего дня. Ворочусь и сожгу на свечке, именно на свечке; не знаю только, то ли
я теперь
думаю…»
— Все равно, голубчик,
я ведь
так по простоте
подумала: «Может, их там, в школе-то, худо кормят», не взыщи, родной.
Главное,
мне то досадно, что, описывая с
таким жаром свои собственные приключения,
я тем самым даю повод
думать, что
я и теперь
такой же, каким был тогда.
Я по крайней мере
так думаю.
Если б
я не был
так потрясен, то
мне первым делом было бы ужасно любопытно проследить и за отношениями Версилова к этому старику, о чем
я уже вчера
думал.
Душа во
мне, мыслю, едина; ежели ее погублю, то сыскать другой не могу; ну а потом ободрился: «Что же,
думаю, не боги же они, а
такие, как и мы, подобострастные нам, человеки».
Помещаю один из рассказов, без выбору, единственно потому, что он
мне полнее запомнился. Это — одна история об одном купце, и
я думаю, что
таких историй, в наших городах и городишках, случается тысячами, лишь бы уметь смотреть. Желающие могут обойти рассказ, тем более что
я рассказываю его слогом.
Я даже
думаю, что именно
так и было.
— Андрей Петрович, — схватил
я его за руку, не
подумав и почти в вдохновении, как часто со
мною случается (дело было почти в темноте), — Андрей Петрович,
я молчал, — ведь вы видели это, —
я все молчал до сих пор, знаете для чего? Для того, чтоб избегнуть ваших тайн.
Я прямо положил их не знать никогда.
Я — трус,
я боюсь, что ваши тайны вырвут вас из моего сердца уже совсем, а
я не хочу этого. А коли
так, то зачем бы и вам знать мои секреты? Пусть бы и вам все равно, куда бы
я ни пошел! Не
так ли?
Я прямо пришел в тюрьму князя.
Я уже три дня как имел от Татьяны Павловны письмецо к смотрителю, и тот принял
меня прекрасно. Не знаю, хороший ли он человек, и это,
я думаю, лишнее; но свидание мое с князем он допустил и устроил в своей комнате, любезно уступив ее нам. Комната была как комната — обыкновенная комната на казенной квартире у чиновника известной руки, — это тоже,
я думаю, лишнее описывать.
Таким образом, с князем мы остались одни.
Так думала я все это время, а потому на вас и надеялась.
По крайней мере он из-за своего волнения ни о чем
меня дорогой не расспрашивал.
Мне стало даже оскорбительно, что он
так уверен во
мне и даже не подозревает во
мне недоверчивости;
мне казалось, что в нем глупая мысль, что он
мне смеет по-прежнему приказывать. «И к тому же он ужасно необразован», —
подумал я, вступая в ресторан.