Неточные совпадения
Софья Андреева (эта восемнадцатилетняя дворовая, то есть мать моя) была круглою сиротою уже несколько лет; покойный
же отец ее, чрезвычайно уважавший Макара Долгорукого и ему чем-то обязанный, тоже дворовый, шесть лет перед тем, помирая, на одре смерти, говорят даже, за четверть часа до последнего издыхания,
так что за нужду можно бы было принять и за бред, если бы он и без того не был неправоспособен,
как крепостной, подозвав Макара Долгорукого, при всей дворне и при присутствовавшем священнике, завещал ему вслух и настоятельно, указывая на дочь: «Взрасти и возьми за себя».
Уж одни размеры, в которые развилась их любовь, составляют загадку, потому что первое условие
таких,
как Версилов, — это тотчас
же бросить, если достигнута цель.
Я сказал уже, что он остался в мечтах моих в каком-то сиянии, а потому я не мог вообразить,
как можно было
так постареть и истереться всего только в девять каких-нибудь лет с тех пор: мне тотчас
же стало грустно, жалко, стыдно.
— Андрей Петрович! Веришь ли, он тогда пристал ко всем нам,
как лист: что, дескать, едим, об чем мыслим? — то есть почти
так. Пугал и очищал: «Если ты религиозен, то
как же ты не идешь в монахи?» Почти это и требовал. Mais quelle idee! [Но что за мысль! (франц.)] Если и правильно, то не слишком ли строго? Особенно меня любил Страшным судом пугать, меня из всех.
Положим, что я употребил прием легкомысленный, но я это сделал нарочно, в досаде, — и к тому
же сущность моего возражения была
так же серьезна,
как была и с начала мира: «Если высшее существо, — говорю ему, — есть, и существует персонально, а не в виде разлитого там духа какого-то по творению, в виде жидкости, что ли (потому что это еще труднее понять), — то где
же он живет?» Друг мой, c'etait bête, [Это было глупо (франц.).] без сомнения, но ведь и все возражения на это
же сводятся.
Осталось за мной. Я тотчас
же вынул деньги, заплатил, схватил альбом и ушел в угол комнаты; там вынул его из футляра и лихорадочно, наскоро, стал разглядывать: не считая футляра, это была самая дрянная вещь в мире — альбомчик в размер листа почтовой бумаги малого формата, тоненький, с золотым истершимся обрезом, точь-в-точь
такой,
как заводились в старину у только что вышедших из института девиц. Тушью и красками нарисованы были храмы на горе, амуры, пруд с плавающими лебедями; были стишки...
Так как видеть Крафта в настоящих обстоятельствах для меня было капитально важно, то я и попросил Ефима тотчас
же свести меня к нему на квартиру, которая, оказалось, была в двух шагах, где-то в переулке. Но Зверев объявил, что час тому уж его встретил и что он прошел к Дергачеву.
Ведь вы Бога отрицаете, подвиг отрицаете,
какая же косность, глухая, слепая, тупая, может заставить меня действовать
так, если мне выгоднее иначе?
— Послушайте, — сказал я, озадаченный
такою неожиданною новостью, — что
же я буду теперь с этим письмом делать?
Как мне поступить?
— Нет, не имеет. Я небольшой юрист. Адвокат противной стороны, разумеется, знал бы,
как этим документом воспользоваться, и извлек бы из него всю пользу; но Алексей Никанорович находил положительно, что это письмо, будучи предъявлено, не имело бы большого юридического значения,
так что дело Версилова могло бы быть все-таки выиграно. Скорее
же этот документ представляет,
так сказать, дело совести…
Знал он тоже, что и Катерине Николавне уже известно, что письмо у Версилова и что она этого-то и боится, думая, что Версилов тотчас пойдет с письмом к старому князю; что, возвратясь из-за границы, она уже искала письмо в Петербурге, была у Андрониковых и теперь продолжает искать,
так как все-таки у нее оставалась надежда, что письмо, может быть, не у Версилова, и, в заключение, что она и в Москву ездила единственно с этою
же целью и умоляла там Марью Ивановну поискать в тех бумагах, которые сохранялись у ней.
Я повторяю: моя идея — это стать Ротшильдом, стать
так же богатым,
как Ротшильд; не просто богатым, а именно
как Ротшильд. Для чего, зачем,
какие я именно преследую цели — об этом будет после. Сперва лишь докажу, что достижение моей цели обеспечено математически.
Сделаю предисловие: читатель, может быть, ужаснется откровенности моей исповеди и простодушно спросит себя:
как это не краснел сочинитель? Отвечу, я пишу не для издания; читателя
же, вероятно, буду иметь разве через десять лет, когда все уже до
такой степени обозначится, пройдет и докажется, что краснеть уж нечего будет. А потому, если я иногда обращаюсь в записках к читателю, то это только прием. Мой читатель — лицо фантастическое.
Скажут, глупо
так жить: зачем не иметь отеля, открытого дома, не собирать общества, не иметь влияния, не жениться? Но чем
же станет тогда Ротшильд? Он станет
как все. Вся прелесть «идеи» исчезнет, вся нравственная сила ее. Я еще в детстве выучил наизусть монолог Скупого рыцаря у Пушкина; выше этого, по идее, Пушкин ничего не производил! Тех
же мыслей я и теперь.
Я пришел на бульвар, и вот
какой штуке он меня научил: мы ходили с ним вдвоем по всем бульварам и чуть попозже замечали идущую женщину из порядочных, но
так, что кругом близко не было публики,
как тотчас
же приставали к ней.
В этих забавах прошло дней восемь; не понимаю,
как могло это мне понравиться; да и не нравилось
же, а
так.
Я особенно оценил их деликатность в том, что они оба не позволили себе ни малейшей шутки надо мною, а стали, напротив, относиться к делу
так же серьезно,
как и следовало.
— Этот неуч все
так же у вас продолжает входить невежей,
как и прежде, — прошипела на меня Татьяна Павловна; ругательные слова она и прежде себе позволяла, и это вошло уже между мною и ею в обычай.
— Ничего я и не говорю про мать, — резко вступился я, — знайте, мама, что я смотрю на Лизу
как на вторую вас; вы сделали из нее
такую же прелесть по доброте и характеру,
какою, наверно, были вы сами, и есть теперь, до сих пор, и будете вечно…
—
Так ты уже распорядился; а я, признаюсь, думал, что ты не станешь просить;
какие же вы, однако, все теперь ловкие! Нынче нет молодежи, Татьяна Павловна.
Тут вы вдруг заговорили с Татьяной Павловной по-французски, и она мигом нахмурилась и стала вам возражать, даже очень горячилась; но
так как невозможно
же противоречить Андрею Петровичу, если он вдруг чего захочет, то Татьяна Павловна и увела меня поспешно к себе: там вымыли мне вновь лицо, руки, переменили белье, напомадили, даже завили мне волосы.
— Друг мой, я с тобой согласен во всем вперед; кстати, ты о плече слышал от меня
же, а стало быть, в сию минуту употребляешь во зло мое
же простодушие и мою
же доверчивость; но согласись, что это плечо, право, было не
так дурно,
как оно кажется с первого взгляда, особенно для того времени; мы ведь только тогда начинали. Я, конечно, ломался, но я ведь тогда еще не знал, что ломаюсь. Разве ты, например, никогда не ломаешься в практических случаях?
прост и важен; я даже подивился моей бедной Софье,
как это она могла тогда предпочесть меня; тогда ему было пятьдесят, но все
же он был
такой молодец, а я перед ним
такой вертун. Впрочем, помню, он уже и тогда был непозволительно сед, стало быть,
таким же седым на ней и женился… Вот разве это повлияло.
— То есть ты подозреваешь, что я пришел склонять тебя остаться у князя, имея в том свои выгоды. Но, друг мой, уж не думаешь ли ты, что я из Москвы тебя выписал, имея в виду какую-нибудь свою выгоду? О,
как ты мнителен! Я, напротив, желая тебе
же во всем добра. И даже вот теперь, когда
так поправились и мои средства, я бы желал, чтобы ты, хоть иногда, позволял мне с матерью помогать тебе.
— Давеча я проговорился мельком, что письмо Тушара к Татьяне Павловне, попавшее в бумаги Андроникова, очутилось, по смерти его, в Москве у Марьи Ивановны. Я видел,
как у вас что-то вдруг дернулось в лице, и только теперь догадался, когда у вас еще раз, сейчас, что-то опять дернулось точно
так же в лице: вам пришло тогда, внизу, на мысль, что если одно письмо Андроникова уже очутилось у Марьи Ивановны, то почему
же и другому не очутиться? А после Андроникова могли остаться преважные письма, а? Не правда ли?
Совпадение слов опять-таки случай, но все-таки
как же знает он сущность моей природы:
какой взгляд,
какая угадка!
Я опять направлялся на Петербургскую.
Так как мне в двенадцатом часу непременно надо было быть обратно на Фонтанке у Васина (которого чаще всего можно было застать дома в двенадцать часов), то и спешил я не останавливаясь, несмотря на чрезвычайный позыв выпить где-нибудь кофею. К тому
же и Ефима Зверева надо было захватить дома непременно; я шел опять к нему и впрямь чуть-чуть было не опоздал; он допивал свой кофей и готовился выходить.
—
Так какое же ты право имеешь вмешиваться в дела его? Это во-первых. А во-вторых, что ты этим хочешь доказать?
Я знал возражения и тотчас
же объяснил ему, что это вовсе не
так глупо,
как он полагает.
Зато есть у меня в Петербурге и несколько мест счастливых, то есть
таких, где я почему-нибудь бывал когда-нибудь счастлив, — и что
же, я берегу эти места и не захожу в них
как можно дольше нарочно, чтобы потом, когда буду уже совсем один и несчастлив, зайти погрустить и припомнить.
У Васина, на Фонтанке у Семеновского моста, очутился я почти ровно в двенадцать часов, но его не застал дома. Занятия свои он имел на Васильевском, домой
же являлся в строго определенные часы, между прочим почти всегда в двенадцатом.
Так как, кроме того, был какой-то праздник, то я и предполагал, что застану его наверно; не застав, расположился ждать, несмотря на то что являлся к нему в первый раз.
— Где
же я называл? Я только не снял копии. Но хоть и не пустяки, а дневник действительно довольно обыкновенный, или, вернее, естественный, то есть именно
такой,
какой должен быть в этом случае…
Та тотчас согласилась, и
как ни билась и ни плакала мать, отказываясь оставить труп, однако все-таки наконец перешла к хозяйке, которая тотчас
же велела поставить самоварчик.
— Тут вышло недоразумение, и недоразумение слишком ясное, — благоразумно заметил Васин. — Мать ее говорит, что после жестокого оскорбления в публичном доме она
как бы потеряла рассудок. Прибавьте обстановку, первоначальное оскорбление от купца… все это могло случиться точно
так же и в прежнее время, и нисколько, по-моему, не характеризует особенно собственно теперешнюю молодежь.
То есть я говорю красивый,
как и все про него точно
так же говорили, но что-то было в этом молодом и красивом лице не совсем привлекательное.
Вчерашний
же поступок его со мной,
так сказать, потряс мою душу, и даже в эту минуту, верите ли, я
как бы еще не пришел в себя.
— Вообразите, я по поводу одной самоубийцы всю ночь проспал одевшись, — заметил я с рассеянным видом, и
так как он тотчас
же выразил внимание, то вкратце и рассказал.
— Меня, меня, конечно меня! Послушай, ведь ты
же меня сам видел, ведь ты
же мне глядел в глаза, и я тебе глядела в глаза,
так как же ты спрашиваешь, меня ли ты встретил? Ну характер! А знаешь, я ужасно хотела рассмеяться, когда ты там мне в глаза глядел, ты ужасно смешно глядел.
— А я все ждала, что поумнеешь. Я выглядела вас всего с самого начала, Аркадий Макарович, и
как выглядела, то и стала
так думать: «Ведь он придет
же, ведь уж наверно кончит тем, что придет», — ну, и положила вам лучше эту честь самому предоставить, чтоб вы первый-то сделали шаг: «Нет, думаю, походи-ка теперь за мной!»
Только стоит этот мещанин,
как они это сговариваются, англичане да Монферан, а это лицо, которому поручено-то, тут
же в коляске подъехал, слушает и сердится:
как это
так решают и не могут решить; и вдруг замечает в отдалении, этот мещанинишка стоит и фальшиво этак улыбается, то есть не фальшиво, я не
так, а
как бы это…
Видение шведского короля — это уж у них, кажется, устарело; но в моей юности его с засосом повторяли и с таинственным шепотом, точно
так же,
как и о том, что в начале столетия кто-то будто бы стоял в сенате на коленях перед сенаторами.
Я хотел было что-то ответить, но не смог и побежал наверх. Он
же все ждал на месте, и только лишь когда я добежал до квартиры, я услышал,
как отворилась и с шумом захлопнулась наружная дверь внизу. Мимо хозяина, который опять зачем-то подвернулся, я проскользнул в мою комнату, задвинулся на защелку и, не зажигая свечки, бросился на мою кровать, лицом в подушку, и — плакал, плакал. В первый раз заплакал с самого Тушара! Рыданья рвались из меня с
такою силою, и я был
так счастлив… но что описывать!
О
таких,
как Дергачев, я вырвал у него раз заметку, «что они ниже всякой критики», но в то
же время он странно прибавил, что «оставляет за собою право не придавать своему мнению никакого значения».
— Слушайте, ничего нет выше,
как быть полезным. Скажите, чем в данный миг я всего больше могу быть полезен? Я знаю, что вам не разрешить этого; но я только вашего мнения ищу: вы скажете, и
как вы скажете,
так я и пойду, клянусь вам! Ну, в чем
же великая мысль?
Никак не запомню, по
какому поводу был у нас этот памятный для меня разговор; но он даже раздражился, чего с ним почти никогда не случалось. Говорил страстно и без насмешки,
как бы и не мне говорил. Но я опять-таки не поверил ему: не мог
же он с
таким,
как я, говорить о
таких вещах серьезно?
— Я не знаю, в
каком смысле вы сказали про масонство, — ответил он, — впрочем, если даже русский князь отрекается от
такой идеи, то, разумеется, еще не наступило ей время. Идея чести и просвещения,
как завет всякого, кто хочет присоединиться к сословию, незамкнутому и обновляемому беспрерывно, — конечно утопия, но почему
же невозможная? Если живет эта мысль хотя лишь в немногих головах, то она еще не погибла, а светит,
как огненная точка в глубокой тьме.
Он был все тот
же,
так же щеголевато одет,
так же выставлял грудь вперед,
так же глупо смотрел в глаза,
так же воображал, что хитрит, и был очень доволен собой. Но на этот раз, входя, он как-то странно осмотрелся; что-то особенно осторожное и проницательное было в его взгляде,
как будто он что-то хотел угадать по нашим физиономиям. Мигом, впрочем, он успокоился, и самоуверенная улыбка засияла на губах его, та «просительно-наглая» улыбка, которая все-таки была невыразимо гадка для меня.
— Не вы одни есть, и не Версилов… тут и еще есть. А Анна Андреевна вам
такая же сестра,
как и Лизавета Макаровна!
Он произвел на меня
такое грязное и смутное впечатление, что, выйдя, я даже старался не думать и только отплевался. Идея о том, что князь мог говорить с ним обо мне и об этих деньгах, уколола меня
как булавкой. «Выиграю и отдам сегодня
же», — подумал я решительно.
Лиза как-то говорила мне раз, мельком, вспоминая уже долго спустя, что я произнес тогда эту фразу ужасно странно, серьезно и
как бы вдруг задумавшись; но в то
же время «
так смешно, что не было возможности выдержать»; действительно, Анна Андреевна опять рассмеялась.