Неточные совпадения
Упоминаю, однако
же, для обозначения впредь, что
он прожил в свою жизнь три состояния, и весьма даже крупные, всего тысяч на четыреста с лишком и, пожалуй, более.
Я выдумал это уже в шестом классе гимназии, и хоть вскорости несомненно убедился, что глуп, но все-таки не сейчас перестал глупить. Помню, что один из учителей — впрочем,
он один и был — нашел, что я «полон мстительной и гражданской идеи». Вообще
же приняли эту выходку с какою-то обидною для меня задумчивостью. Наконец, один из товарищей, очень едкий малый и с которым я всего только в год раз разговаривал, с серьезным видом, но несколько смотря в сторону, сказал мне...
Софья Андреева (эта восемнадцатилетняя дворовая, то есть мать моя) была круглою сиротою уже несколько лет; покойный
же отец ее, чрезвычайно уважавший Макара Долгорукого и
ему чем-то обязанный, тоже дворовый, шесть лет перед тем, помирая, на одре смерти, говорят даже, за четверть часа до последнего издыхания, так что за нужду можно бы было принять и за бред, если бы
он и без того не был неправоспособен, как крепостной, подозвав Макара Долгорукого, при всей дворне и при присутствовавшем священнике, завещал
ему вслух и настоятельно, указывая на дочь: «Взрасти и возьми за себя».
Что
же до Макара Иванова, то не знаю, в каком смысле
он потом женился, то есть с большим ли удовольствием или только исполняя обязанность.
Впрочем,
он тогда
же стал уверять, что мать моя полюбила
его по «приниженности»: еще бы выдумал, что по крепостному праву! Соврал для шику, соврал против совести, против чести и благородства!
Уж одни размеры, в которые развилась
их любовь, составляют загадку, потому что первое условие таких, как Версилов, — это тотчас
же бросить, если достигнута цель.
Детки все прописывались поимянно, по мере
их накопления, и я тут
же.
Но чуть увижу, что этот шаг, хотя бы и условный и малый, все-таки отдалит меня от главного, то тотчас
же с
ними порву, брошу все и уйду в свою скорлупу».
Я сказал уже, что
он остался в мечтах моих в каком-то сиянии, а потому я не мог вообразить, как можно было так постареть и истереться всего только в девять каких-нибудь лет с тех пор: мне тотчас
же стало грустно, жалко, стыдно.
Впрочем,
он был еще вовсе не старик,
ему было всего сорок пять лет; вглядываясь
же дальше, я нашел в красоте
его даже что-то более поражающее, чем то, что уцелело в моем воспоминании.
Отвернулись от
него все, между прочим и все влиятельные знатные люди, с которыми
он особенно умел во всю жизнь поддерживать связи, вследствие слухов об одном чрезвычайно низком и — что хуже всего в глазах «света» — скандальном поступке, будто бы совершенном
им с лишком год назад в Германии, и даже о пощечине, полученной тогда
же слишком гласно, именно от одного из князей Сокольских, и на которую
он не ответил вызовом.
К тому
же у
него были какие-то удивительные и неотразимые приемы, с которыми я не знал что делать.
Но протестовать тогда
же — значило бы порвать с
ними сразу, что хоть вовсе не пугало меня, но вредило моим существенным целям, а потому я принял место покамест молча, молчаньем защитив мое достоинство.
Распорядился
же старый князь в отсутствие своей дочери, вдовы-генеральши, которая наверно бы
ему не позволила этого шагу.
Я сейчас
же понял, что меня определили на место к этому больному старику затем только, чтоб
его «тешить», и что в этом и вся служба.
Естественно, это меня унизило, и я тотчас
же принял было меры; но вскоре этот старый чудак произвел во мне какое-то неожиданное впечатление, вроде как бы жалости, и к концу месяца я как-то странно к
нему привязался, по крайней мере оставил намерение грубить.
Мы целый день потом просидели над этой бумагой с князем, и
он очень горячо со мной спорил, однако
же остался доволен; не знаю только, подал ли бумагу или нет.
О вероятном прибытии дочери мой князь еще не знал ничего и предполагал ее возвращение из Москвы разве через неделю. Я
же узнал накануне совершенно случайно: проговорилась при мне моей матери Татьяна Павловна, получившая от генеральши письмо.
Они хоть и шептались и говорили отдаленными выражениями, но я догадался. Разумеется, не подслушивал: просто не мог не слушать, когда увидел, что вдруг, при известии о приезде этой женщины, так взволновалась мать. Версилова дома не было.
Если
же захотят узнать, об чем мы весь этот месяц с
ним проговорили, то отвечу, что, в сущности, обо всем на свете, но все о странных каких-то вещах.
Иногда я с чрезвычайным недоумением всматривался в этого человека и задавал себе вопрос: «Где
же это
он прежде заседал?
А из того вышло, что
он еще больше увлекся на мою
же шею.
К тому
же это шелк, она
его треплет по камню три версты, из одной только моды, а муж пятьсот рублей в сенате в год получает: вот где взятки-то сидят!
— Совершенно верно, великолепно! — вскричал я в восхищении. В другое время мы бы тотчас
же пустились в философские размышления на эту тему, на целый час, но вдруг меня как будто что-то укусило, и я весь покраснел. Мне представилось, что я, похвалами
его бонмо, подлещаюсь к
нему перед деньгами и что
он непременно это подумает, когда я начну просить. Я нарочно упоминаю теперь об этом.
— Андрей Петрович! Веришь ли,
он тогда пристал ко всем нам, как лист: что, дескать, едим, об чем мыслим? — то есть почти так. Пугал и очищал: «Если ты религиозен, то как
же ты не идешь в монахи?» Почти это и требовал. Mais quelle idee! [Но что за мысль! (франц.)] Если и правильно, то не слишком ли строго? Особенно меня любил Страшным судом пугать, меня из всех.
Положим, что я употребил прием легкомысленный, но я это сделал нарочно, в досаде, — и к тому
же сущность моего возражения была так
же серьезна, как была и с начала мира: «Если высшее существо, — говорю
ему, — есть, и существует персонально, а не в виде разлитого там духа какого-то по творению, в виде жидкости, что ли (потому что это еще труднее понять), — то где
же он живет?» Друг мой, c'etait bête, [Это было глупо (франц.).] без сомнения, но ведь и все возражения на это
же сводятся.
Все это я
ему тогда
же и изложил…
— Так объявляю
же вам, что все это — ложь, сплетение гнусных козней и клевета врагов, то есть одного врага, одного главнейшего и бесчеловечного, потому что у
него один только враг и есть — это ваша дочь!
Все, что предполагал или делал князь, во всей этой куче
его родных и «ожидающих» тотчас
же возбуждало интерес и являлось событием, — тем более
его внезапное пристрастие ко мне.
Осталось за мной. Я тотчас
же вынул деньги, заплатил, схватил альбом и ушел в угол комнаты; там вынул
его из футляра и лихорадочно, наскоро, стал разглядывать: не считая футляра, это была самая дрянная вещь в мире — альбомчик в размер листа почтовой бумаги малого формата, тоненький, с золотым истершимся обрезом, точь-в-точь такой, как заводились в старину у только что вышедших из института девиц. Тушью и красками нарисованы были храмы на горе, амуры, пруд с плавающими лебедями; были стишки...
— Помилосердуйте, да ведь это — дрянной старый альбом, кому
он нужен? Футляр в сущности ведь ничего не стоит, ведь вы
же не продадите никому?
Сам
он не стоит описания, и, собственно, в дружеских отношениях я с
ним не был; но в Петербурге
его отыскал;
он мог (по разным обстоятельствам, о которых говорить тоже не стоит) тотчас
же сообщить мне адрес одного Крафта, чрезвычайно нужного мне человека, только что тот вернется из Вильно.
Зверева (
ему тоже было лет девятнадцать) я застал на дворе дома
его тетки, у которой
он временно проживал.
Он только что пообедал и ходил по двору на ходулях; тотчас
же сообщил мне, что Крафт приехал еще вчера и остановился на прежней квартире, тут
же на Петербургской, и что
он сам желает как можно скорее меня видеть, чтобы немедленно сообщить нечто нужное.
Так как видеть Крафта в настоящих обстоятельствах для меня было капитально важно, то я и попросил Ефима тотчас
же свести меня к
нему на квартиру, которая, оказалось, была в двух шагах, где-то в переулке. Но Зверев объявил, что час тому уж
его встретил и что
он прошел к Дергачеву.
Действительно, Крафт мог засидеться у Дергачева, и тогда где
же мне
его ждать? К Дергачеву я не трусил, но идти не хотел, несмотря на то что Ефим тащил меня туда уже третий раз. И при этом «трусишь» всегда произносил с прескверной улыбкой на мой счет. Тут была не трусость, объявляю заранее, а если я боялся, то совсем другого. На этот раз пойти решился; это тоже было в двух шагах. Дорогой я спросил Ефима, все ли еще
он держит намерение бежать в Америку?
— Сделайте одолжение, — прибавила тотчас
же довольно миловидная молоденькая женщина, очень скромно одетая, и, слегка поклонившись мне, тотчас
же вышла. Это была жена
его, и, кажется, по виду она тоже спорила, а ушла теперь кормить ребенка. Но в комнате оставались еще две дамы — одна очень небольшого роста, лет двадцати, в черном платьице и тоже не из дурных, а другая лет тридцати, сухая и востроглазая.
Они сидели, очень слушали, но в разговор не вступали.
Что
же касается до мужчин, то все были на ногах, а сидели только, кроме меня, Крафт и Васин;
их указал мне тотчас
же Ефим, потому что я и Крафта видел теперь в первый раз в жизни.
Физиономия Васина не очень поразила меня, хоть я слышал о
нем как о чрезмерно умном: белокурый, с светло-серыми большими глазами, лицо очень открытое, но в то
же время в
нем что-то было как бы излишне твердое; предчувствовалось мало сообщительности, но взгляд решительно умный, умнее дергачевского, глубже, — умнее всех в комнате; впрочем, может быть, я теперь все преувеличиваю.
— Но чем, скажите, вывод Крафта мог бы ослабить стремление к общечеловеческому делу? — кричал учитель (
он один только кричал, все остальные говорили тихо). — Пусть Россия осуждена на второстепенность; но можно работать и не для одной России. И, кроме того, как
же Крафт может быть патриотом, если
он уже перестал в Россию верить?
В самом деле, чего
же я боялся и что могли
они мне сделать какой бы там ни было диалектикой?
— Бу-удто-с? — тотчас
же подхватил и протянул с иронией тот самый голос, который перебивал Дергачева и крикнул Крафту, что
он немец.
— Я, собственно, не знаком, — тотчас ответил Васин (и без малейшей той обидной утонченной вежливости, которую берут на себя люди деликатные, говоря с тотчас
же осрамившимся), — но я несколько
его знаю; встречался и слушал
его.
Он тотчас
же что-то принялся искать, но, взглянув мимоходом в зеркало, остановился и целую минуту пристально рассматривал свое лицо.
— Нет, не имеет. Я небольшой юрист. Адвокат противной стороны, разумеется, знал бы, как этим документом воспользоваться, и извлек бы из
него всю пользу; но Алексей Никанорович находил положительно, что это письмо, будучи предъявлено, не имело бы большого юридического значения, так что дело Версилова могло бы быть все-таки выиграно. Скорее
же этот документ представляет, так сказать, дело совести…
Сделал
же это не прямо, а, «по обыкновению своему», наветами, наведениями и всякими извилинами, «на что
он великий мастер», выразился Крафт.
Вообще
же скажу, что Крафт считал
его, и желал считать, скорее плутом и врожденным интриганом, чем человеком, действительно проникнутым чем-то высшим или хоть оригинальным.
Выгнала
же его формально от себя за то, что тот предложил ей прямо стать
его женой ввиду близкого предполагаемого второго удара мужа.
Она
же, овдовев, осталась, по милости игрока мужа, без всяких средств и на одного только отца и рассчитывала: она вполне надеялась получить от
него новое приданое, столь
же богатое, как и первое!
Но Крафт имел все-таки уверенность, что компрометирующий документ будто бы попался в руки Версилова через близость того со вдовой и с дочерьми Андроникова; уже известно было, что
они тотчас
же и обязательно предоставили Версилову все бумаги, оставшиеся после покойного.
Знал
он тоже, что и Катерине Николавне уже известно, что письмо у Версилова и что она этого-то и боится, думая, что Версилов тотчас пойдет с письмом к старому князю; что, возвратясь из-за границы, она уже искала письмо в Петербурге, была у Андрониковых и теперь продолжает искать, так как все-таки у нее оставалась надежда, что письмо, может быть, не у Версилова, и, в заключение, что она и в Москву ездила единственно с этою
же целью и умоляла там Марью Ивановну поискать в тех бумагах, которые сохранялись у ней.
Я описываю тогдашние мои чувства, то есть то, что мне шло в голову тогда, когда я сидел в трактире под соловьем и когда порешил в тот
же вечер разорвать с
ними неминуемо.