Неточные совпадения
«Дурак я был,
что не отозвался, — подумал он наконец, — следовало бы просто на смелую ногу и с откровенностью,
не лишенною благородства: дескать, так и так, Андрей Филиппович, тоже приглашен на обед, да и
только!» Потом, вдруг вспомнив,
что срезался, герой наш вспыхнул, как огонь, нахмурил брови и бросил страшный вызывающий взгляд, в передний угол кареты, взгляд так и назначенный, с тем чтоб испепелить разом в прах всех врагов его.
Потом, опомнившись и смутно заметив,
что сделал две глупости разом, решился, нимало
не медля, на третью, то есть попробовал было принести оправдание, пробормотал кое-что, улыбаясь, покраснел, сконфузился, выразительно замолчал и, наконец, сел окончательно и уже
не вставал более, а так
только на всякий случай обеспечил себя тем же самым вызывающим взглядом, который имел необычайную силу мысленно испепелять и разгромлять в прах всех врагов господина Голядкина.
— Я, Крестьян Иванович, люблю тишину, — проговорил господин Голядкин, бросая значительный взгляд на Крестьяна Ивановича и, очевидно, ища слов для удачнейшего выражения мысли своей, — в квартире
только я да Петрушка… я хочу сказать: мой человек, Крестьян Иванович. Я хочу сказать, Крестьян Иванович,
что я иду своей дорогой, особой дорогой. Крестьян Иванович. Я себе особо и, сколько мне кажется, ни от кого
не завишу. Я, Крестьян Иванович, тоже гулять выхожу.
— И
что всякий мальчишка,
не только аптекарский, перед порядочным человеком нос задирает теперь.
— Да, Крестьян Иванович, позвольте же мне теперь, говорю, удалиться. Да тут, чтоб уж разом двух воробьев одним камнем убить, — как срезал молодца-то на бабушках, и обращаюсь к Кларе Олсуфьевне (дело-то было третьего дня у Олсуфья Ивановича), а она
только что романс пропела чувствительный, — говорю, дескать, «чувствительно пропеть вы романсы изволили, да
только слушают-то вас
не от чистого сердца». И намекаю тем ясно, понимаете, Крестьян Иванович, намекаю тем ясно,
что ищут-то теперь
не в ней, а подальше…
Взглянув на часы и видя,
что еще
только четверть четвертого, следовательно, еще остается порядочно ждать, а вместе с тем и рассудив,
что так сидеть неприлично, господин Голядкин приказал подать себе шоколаду, к которому, впрочем, в настоящее время большой охоты
не чувствовал.
В свою очередь Андрей Филиппович в это торжественное мгновение вовсе
не походил на коллежского советника и начальника отделения в одном департаменте, — нет, он казался чем-то другим… я
не знаю
только,
чем именно, но
не коллежским советником.
Скажу
только,
что, наконец, гости, которые после такого обеда, естественно, должны были чувствовать себя друг другу родными и братьями, встали из-за стола; как потом старички и люди солидные, после недолгого времени, употребленного на дружеский разговор и даже на кое-какие, разумеется, весьма приличные и любезные откровенности, чинно прошли в другую комнату и,
не теряя золотого времени, разделившись на партии, с чувством собственного достоинства сели за столы, обтянутые зеленым сукном; как дамы, усевшись в гостиной, стали вдруг все необыкновенно любезны и начали разговаривать о разных материях; как, наконец, сам высокоуважаемый хозяин дома, лишившийся употребления ног на службе верою и правдою и награжденный за это всем,
чем выше упомянуто было, стал расхаживать на костылях между гостями своими, поддерживаемый Владимиром Семеновичем и Кларой Олсуфьевной, и как, вдруг сделавшись тоже необыкновенно любезным, решился импровизировать маленький скромный бал, несмотря на издержки; как для сей цели командирован был один расторопный юноша (тот самый, который за обедом более похож был на статского советника,
чем на юношу) за музыкантами; как потом прибыли музыканты в числе целых одиннадцати штук и как, наконец, ровно в половине девятого раздались призывные звуки французской кадрили и прочих различных танцев…
Как изображу я вам, наконец, этих блестящих чиновных кавалеров, веселых и солидных, юношей и степенных, радостных и прилично туманных, курящих в антрактах между танцами в маленькой отдаленной зеленой комнате трубку и
не курящих в антрактах трубки, — кавалеров, имевших на себе, от первого до последнего, приличный чин и фамилию, — кавалеров, глубоко проникнутых чувством изящного и чувством собственного достоинства; кавалеров, говорящих большею частию на французском языке с дамами, а если на русском, то выражениями самого высокого тона, комплиментами и глубокими фразами, — кавалеров, разве
только в трубочной позволявших себе некоторые любезные отступления от языка высшего тона, некоторые фразы дружеской и любезной короткости, вроде таких, например: «
что, дескать, ты, такой-сякой, Петька, славно польку откалывал», или: «
что, дескать, ты, такой-сякой, Вася, пришпандорил-таки свою дамочку, как хотел».
И пройдет, непременно пройдет, ни на
что не смотря пройдет, проскользнет, да и
только, и никто
не заметит; а там уж он сам знает,
что ему делать.
Андрей Филиппович ответил господину Голядкину таким взглядом,
что если б герой наш
не был уже убит вполне, совершенно, то был бы непременно убит в другой раз, — если б это было
только возможно.
Много ли, мало ли продолжалось недоразумение господина Голядкина, долго ли именно он сидел на тротуарном столбу, —
не могу сказать, но
только, наконец, маленько очнувшись, он вдруг пустился бежать без оглядки,
что силы в нем было; дух его занимался; он споткнулся два раза, чуть
не упал, — и при этом обстоятельстве осиротел другой сапог господина Голядкина, тоже покинутый своею калошею.
«Так, может быть,
только попугать меня вздумали, а как увидят,
что я ничего,
не протестую и совершенно смиряюсь, с смирением переношу, так и отступятся, сами отступятся, да еще первые отступятся».
— Да-с;
только так улыбнулись и сказали,
что хорошо, и пожалуй, и
что они с их стороны
не прочь,
только бы верно служил…
Заключил же он тем,
что открылся вполне господину Голядкину и признался,
что ему
не только нечем покамест жить и прилично устроиться, но и обмундироваться-то как следует
не на
что;
что вот, включил он, даже на сапожишки
не мог сколотиться и
что вицмундир взят им у кого-то на подержание на малое время.
Словом, господин Голядкин вполне был доволен, во-первых, потому,
что был совершенно спокоен; во-вторых,
что не только не боялся врагов своих, но даже готов был теперь всех их вызвать на самый решительный бой; в-третьих,
что сам своею особою оказывал покровительство и, наконец, делал доброе дело.
— Я ничего-с, Антон Антонович. Я
только, Антон Антонович, хочу объяснить,
что я… то есть я хотел выразить,
что иногда неблагонамеренность и зависть
не щадят никакого лица, ища своей повседневной отвратительной пищи-с…
— То есть я хотел
только сказать, Антон Антонович,
что я иду прямым путем, а окольным путем ходить презираю,
что я
не интригант и
что сим, если позволено
только будет мне выразиться, могу весьма справедливо гордиться…
— То есть вы опять… я опасаюсь,
что вы и тут примете в другую сторону смысл, то есть смысл речей моих, как вы сами говорите, Антон Антонович. Я
только тему развиваю, то есть пропускаю идею, Антон Антонович,
что люди, носящие маску, стали
не редки-с и
что теперь трудно под маской узнать человека-с…
Главное — времени
не нужно терять, а теперь, например, хоть письмо написать и
только пропустить,
что, дескать, то-то и то-то, и вот на то-то и то-то согласен.
И
только что господин Голядкин начинал было подходить к Андрею Филипповичу, чтоб перед ним, каким-нибудь образом, так или этак, оправдаться и доказать ему,
что он вовсе
не таков, как его враги расписали,
что он вот такой-то да сякой-то и даже обладает, сверх обыкновенных, врожденных качеств своих, вот тем-то и тем-то; но как тут и являлось известное своим неблагопристойным направлением лицо и каким-нибудь самым возмущающим душу средством сразу разрушало все предначинания господина Голядкина, тут же, почти на глазах же господина Голядкина, очерняло досконально его репутацию, втаптывало в грязь его амбицию и потом немедленно занимало место его на службе и в обществе.
Не оставалось лица, даже самого незначительного из целой компании, к которому бы
не подлизался бесполезный и фальшивый господин Голядкин по-своему, самым сладчайшим манером, к которому бы
не подбился по-своему, перед которым бы он
не покурил, по своему обыкновению, чем-нибудь самым приятным и сладким, так
что обкуриваемое лицо
только нюхало и чихало до слез в знак высочайшего удовольствия.
В комнате было как-то
не по-обыкновенному светло; солнечные лучи густо процеживались сквозь заиндевевшие от мороза стекла и обильно рассыпались по комнате,
что немало удивило господина Голядкина; ибо разве
только в полдень заглядывало к нему солнце своим чередом; прежде же таких исключений в течении небесного светила, сколько по крайней мере господин Голядкин сам мог припомнить, почти никогда
не бывало.
— Сделай одолжение, братец, ради Создателя!.. Я
только так… Ты, брат,
не думай чего-нибудь, а я
только так. Да расспроси, братец, разузнай,
не приготовляется ли что-нибудь там на мой счет. Он-то как действует? вот мне
что нужно; вот это ты и узнай, милый друг, а я тебя потом и поблагодарю, милый друг…
Только что господин Голядкин-младший промелькнул мимо господина Голядкина-старшего, совсем
не заметив его, как послышались в третий раз чьи-то шаги, и на этот раз господин Голядкин догадался,
что шаги были писарские.
В предпоследней комнате встретился с ним
только что выходивший от его превосходительства Андрей Филиппович, и хотя тут же в комнате было порядочно всяких других, совершенно посторонних в настоящую минуту для господина Голядкина лиц, но герой наш и внимания
не хотел обратить на подобное обстоятельство.
Я
не прочь, зайдем в кофейную, с одним
только условием, радость моя, с единым условием, —
что там все само собой объяснится.
Герой наш почти на лету обернулся назад, бросил ей деньги за себя и за незаплатившего бесстыдного человека,
не требуя сдачи, и, несмотря на то
что промешкал, все-таки успел, хотя и опять на лету
только, подхватить своего неприятеля.
Господин Голядкин вздрогнул и покраснел: как-то нечаянно опустил он глаза в землю и увидел,
что был в таком неприличном костюме, в котором и у себя дома ему быть нельзя,
не только в общественном месте.
Петрушка вошел, покачиваясь, держась как-то странно-небрежно и с какой-то холопски-торжественной миной в лице. Видно было,
что он что-то задумал, чувствовал себя вполне в своем праве и смотрел совершенно посторонним человеком, то есть чьим-то другим служителем, но
только никак
не прежним служителем господина Голядкина.
Вскоре, однако ж, господин Голядкин открыл,
что сапоги его превосходительства вовсе
не лопнули, а
только сильно отсвечивали, — феномен, совершенно объяснившийся тем,
что сапоги были лакированные и сильно блестели.
Я буду так — наблюдателем посторонним буду, да и дело с концом; дескать, я наблюдатель, лицо постороннее — и
только, а там,
что ни случись —
не я виноват.
Оторопевший господин Голядкин прижался как можно плотнее к дровам и тут
только заметил,
что предательская тень изменяла,
что прикрывала она
не всего его.