Неточные совпадения
Прекратил
же он свои лекции об аравитянах потому, что перехвачено было как-то и кем-то (очевидно, из ретроградных врагов
его) письмо к кому-то с изложением каких-то «обстоятельств», вследствие чего кто-то потребовал от
него каких-то объяснений.
Как нарочно, в то
же самое время в Москве схвачена была и поэма Степана Трофимовича, написанная
им еще лет шесть до сего, в Берлине, в самой первой
его молодости, и ходившая по рукам, в списках, между двумя любителями и у одного студента.
Рассказать
же сюжет затрудняюсь, ибо, по правде, ничего в
нем не понимаю.
И, наконец, уже в самой последней сцене вдруг появляется Вавилонская башня, и какие-то атлеты ее наконец достраивают с песней новой надежды, и когда уже достраивают до самого верху, то обладатель, положим хоть Олимпа, убегает в комическом виде, а догадавшееся человечество, завладев
его местом, тотчас
же начинает новую жизнь с новым проникновением вещей.
Тогда
же он и со мной примирился, что и свидетельствует о чрезвычайной доброте
его тихого и незлопамятного сердца.
Внезапная
же смерть и второй супруги, не прожившей с
ним и году, устроила всё окончательно.
Но она ничего не забывала, а
он забывал иногда слишком уж скоро и, ободренный ее
же спокойствием, нередко в тот
же день смеялся и школьничал за шампанским, если приходили приятели.
Она
его выдумала и в свою выдумку сама
же первая и уверовала.
Крикнул
он негромко и даже изящно; даже, может быть, восторг был преднамеренный, а жест нарочно заучен пред зеркалом, за полчаса пред чаем; но, должно быть, у
него что-нибудь тут не вышло, так что барон позволил себе чуть-чуть улыбнуться, хотя тотчас
же необыкновенно вежливо ввернул фразу о всеобщем и надлежащем умилении всех русских сердец ввиду великого события.
Но тринадцать лет спустя, в одну трагическую минуту, припомнила и попрекнула
его, и так
же точно побледнела, как и тринадцать лет назад, когда в первый раз попрекала.
По вечерам
же, то есть в беседке, лицо
его как-то невольно стало выражать нечто капризное и насмешливое, нечто кокетливое и в то
же время высокомерное.
Так как она никогда ни разу потом не намекала
ему на происшедшее и всё пошло как ни в чем не бывало, то
он всю жизнь наклонен был к мысли, что всё это была одна галлюцинация пред болезнию, тем более что в ту
же ночь
он и вправду заболел на целых две недели, что, кстати, прекратило и свидания в беседке.
Но, несмотря на мечту о галлюцинации,
он каждый день, всю свою жизнь, как бы ждал продолжения и, так сказать, развязки этого события.
Он не верил, что
оно так и кончилось! А если так, то странно
же он должен был иногда поглядывать на своего друга.
Наконец и о
нем вспомянули, сначала в заграничных изданиях, как о ссыльном страдальце, и потом тотчас
же в Петербурге, как о бывшей звезде в известном созвездии; даже сравнивали
его почему-то с Радищевым.
Она позвала литераторов, и к ней
их тотчас
же привели во множестве.
Он со слезами вспоминал об этом девять лет спустя, — впрочем, скорее по художественности своей натуры, чем из благодарности. «Клянусь
же вам и пари держу, — говорил
он мне сам (но только мне и по секрету), — что никто-то изо всей этой публики знать не знал о мне ровнешенько ничего!» Признание замечательное: стало быть, был
же в
нем острый ум, если
он тогда
же, на эстраде, мог так ясно понять свое положение, несмотря на всё свое упоение; и, стало быть, не было в
нем острого ума, если
он даже девять лет спустя не мог вспомнить о том без ощущения обиды.
Замечу от себя, что действительно у многих особ в генеральских чинах есть привычка смешно говорить: «Я служил государю моему…», то есть точно у
них не тот
же государь, как и у нас, простых государевых подданных, а особенный, ихний.
Его безжалостно освистали, так что
он тут
же, публично, не сойдя с эстрады, расплакался.
На другой
же день, рано утром, явились к Варваре Петровне пять литераторов, из
них трое совсем незнакомых, которых она никогда и не видывала.
Решение состояло в том, чтоб она, основав журнал, тотчас
же передала
его им вместе с капиталами, на правах свободной ассоциации; сама
же чтоб уезжала в Скворешники, не забыв захватить с собою Степана Трофимовича, «который устарел».
О друзья мои! — иногда восклицал
он нам во вдохновении, — вы представить не можете, какая грусть и злость охватывает всю вашу душу, когда великую идею, вами давно уже и свято чтимую, подхватят неумелые и вытащат к таким
же дуракам, как и сами, на улицу, и вы вдруг встречаете ее уже на толкучем, неузнаваемую, в грязи, поставленную нелепо, углом, без пропорции, без гармонии, игрушкой у глупых ребят!
Тотчас
же по возвращении из Петербурга Варвара Петровна отправила друга своего за границу: «отдохнуть»; да и надо было
им расстаться на время, она это чувствовала.
— Там наконец примусь за науку!» Но с первых
же писем из Берлина
он затянул свою всегдашнюю ноту.
«Ну, всё вздор! — решила Варвара Петровна, складывая и это письмо. — Коль до рассвета афинские вечера, так не сидит
же по двенадцати часов за книгами. Спьяну, что ль, написал? Эта Дундасова как смеет мне посылать поклоны? Впрочем, пусть
его погуляет…»
К тому
же он был явный и не раз уже наказанный сплетник, и наказанный больно, раз одним офицером, а в другой раз почтенным отцом семейства, помещиком.
Не любила она
его за гордость и неблагодарность и никак не могла простить
ему, что
он по изгнании из университета не приехал к ней тотчас
же; напротив, даже на тогдашнее нарочное письмо ее к
нему ничего не ответил и предпочел закабалиться к какому-то цивилизованному купцу учить детей.
Это было одно из тех идеальных русских существ, которых вдруг поразит какая-нибудь сильная идея и тут
же разом точно придавит
их собою, иногда даже навеки.
Он разузнал, однако
же, секрет, подумал, деньги принял и пришел к Варваре Петровне поблагодарить.
Все высокомерные насмешки Степана Трофимовича над некоторыми из
его мнений
он принимал кротко, возражал
же ему иногда очень серьезно и во многом ставил
его в тупик.
Этот человек пренеделикатно тотчас
же к
ним переехал, обрадовавшись чужому хлебу, ел и спал у
них и стал, наконец, третировать хозяина свысока.
Липутин тотчас
же согласился, но заметил, что покривить душой и похвалить мужичков все-таки было тогда необходимо для направления; что даже дамы высшего общества заливались слезами, читая «Антона Горемыку», а некоторые из
них так даже из Парижа написали в Россию своим управляющим, чтоб от сей поры обращаться с крестьянами как можно гуманнее.
К тому
же Россия есть слишком великое недоразумение, чтобы нам одним
его разрешить, без немцев и без труда.
Что
же касается до христианства, то, при всем моем искреннем к
нему уважении, я — не христианин.
Сумели
же они любить свой народ, сумели
же пострадать за
него, сумели
же пожертвовать для
него всем и сумели
же в то
же время не сходиться с
ним, когда надо, не потворствовать
ему в известных понятиях.
Знайте наверно, что все те, которые перестают понимать свой народ и теряют с
ним свои связи, тотчас
же, по мере того, теряют и веру отеческую, становятся или атеистами, или равнодушными.
Денег у матери
он не просил; у
него было свое именьице — бывшая деревенька генерала Ставрогина, которое хоть что-нибудь да давало
же доходу и которое, по слухам,
он сдал в аренду одному саксонскому немцу.
Он был не очень разговорчив, изящен без изысканности, удивительно скромен и в то
же время смел и самоуверен, как у нас никто.
Поразило меня тоже
его лицо: волосы
его были что-то уж очень черны, светлые глаза
его что-то уж очень спокойны и ясны, цвет лица что-то уж очень нежен и бел, румянец что-то уж слишком ярок и чист, зубы как жемчужины, губы как коралловые, — казалось бы, писаный красавец, а в то
же время как будто и отвратителен.
Можно было подумать, что это чистое школьничество, разумеется непростительнейшее; и, однако
же, рассказывали потом, что
он в самое мгновение операции был почти задумчив, «точно как бы с ума сошел»; но это уже долго спустя припомнили и сообразили.
В ожидании
же устроили почтенному и обиженному Павлу Павловичу целую овацию: обнимали и целовали
его; весь город перебывал у
него с визитом.
Он явился к Николаю Всеволодовичу тотчас после объяснения того с мамашей и убедительно просил
его сделать честь пожаловать к
нему в тот
же день на вечеринку по поводу дня рождения
его жены.
У Липутина
же в доме до сих пор еще не был, хотя с
ним самим и встречался.
Но завтра
же как раз подоспело довольно забавное прибавление к этой, в сущности невинной, истории, говоря сравнительно, — прибавление, доставившее с тех пор Липутину некоторый даже почет, которым
он и сумел воспользоваться в полную свою выгоду.
— А
они против этого приказали вам отвечать-с, — еще бойчее подхватила Агафья, — что
они и без вас про то знают и вам того
же желают.
— Уж не знаю, каким это манером узнали-с, а когда я вышла и уж весь проулок прошла, слышу,
они меня догоняют без картуза-с: «Ты, говорят, Агафьюшка, если, по отчаянии, прикажут тебе: “Скажи, дескать, своему барину, что
он умней во всем городе”, так ты
им тотчас на то не забудь: “Сами оченно хорошо про то знаем-с и вам того
же самого желаем-с…”»
Когда, к весне, Nicolas совсем уже выздоровел и, без всякого возражения, согласился на предложение мамаши съездить в Италию, то она
же и упросила
его сделать всем у нас прощальные визиты и при этом, сколько возможно и где надо, извиниться.
— Ну, тут вы немного ошибаетесь; я в самом деле… был нездоров… — пробормотал Николай Всеволодович нахмурившись. — Ба! — вскричал
он, — да неужели вы и в самом деле думаете, что я способен бросаться на людей в полном рассудке? Да для чего
же бы это?
— Ба, ба! что я вижу! — вскричал Nicolas, вдруг заметив на самом видном месте, на столе, том Консидерана. — Да уж не фурьерист ли вы? Ведь чего доброго! Так разве это не тот
же перевод с французского? — засмеялся
он, стуча пальцами в книгу.
О господине Ставрогине вся главная речь впереди; но теперь отмечу, ради курьеза, что из всех впечатлений
его, за всё время, проведенное
им в нашем городе, всего резче отпечаталась в
его памяти невзрачная и чуть не подленькая фигурка губернского чиновничишка, ревнивца и семейного грубого деспота, скряги и процентщика, запиравшего остатки от обеда и огарки на ключ, и в то
же время яростного сектатора бог знает какой будущей «социальной гармонии», упивавшегося по ночам восторгами пред фантастическими картинами будущей фаланстеры, в ближайшее осуществление которой в России и в нашей губернии
он верил как в свое собственное существование.
И это там, где сам
же он скопил себе «домишко», где во второй раз женился и взял за женой деньжонки, где, может быть, на сто верст кругом не было ни одного человека, начиная с
него первого, хоть бы с виду только похожего на будущего члена «всемирно-общечеловеческой социальной республики и гармонии».