Неточные совпадения
А между
тем я еще дитею принуждена была оставить родные места.
Сначала, покамест еще мы,
то есть
я и матушка, не обжились на нашем новоселье, нам обеим было как-то жутко, дико у Анны Федоровны.
Мысль о
том, что мы, дети, своими жестокостями довели его до слез, была для
меня нестерпима.
Кто из нас мимо пройдет —
я или Саша, или из слуг, кого он знал подобрее к нему, —
то он сейчас машет, манит к себе, делает разные знаки, и разве только когда кивнешь ему головою и позовешь его — условный знак, что в доме нет никого постороннего и что ему можно войти, когда ему угодно, — только тогда старик тихонько отворял дверь, радостно улыбался, потирал руки от удовольствия и на цыпочках прямо отправлялся в комнату Покровского.
Когда он приходил к нему в гости,
то почти всегда имел какой-то озабоченный, робкий вид, вероятно от неизвестности, как-то его примет сын, обыкновенно долго не решался войти, и если
я тут случалась, так он
меня минут двадцать, бывало, расспрашивал — что, каков Петенька? здоров ли он? в каком именно расположении духа и не занимается ли чем-нибудь важным?
Когда
я его достаточно ободряла и успокоивала,
то старик наконец решался войти и тихо-тихо, осторожно-осторожно отворял двери, просовывал сначала одну голову, и если видел, что сын не сердится и кивнул ему головой,
то тихонько проходил в комнату, снимал свою шинельку, шляпу, которая вечно у него была измятая, дырявая, с оторванными полями, — все вешал на крюк, все делал тихо, неслышно; потом садился где-нибудь осторожно на стул и с сына глаз не спускал, все движения его ловил, желая угадать расположение духа своего Петеньки.
Если сын чуть-чуть был не в духе и старик примечал это,
то тотчас приподымался с места и объяснял, «что, дескать,
я так, Петенька,
я на минутку.
Меня посетила странная мысль, и вместе с
тем какое-то неприятное чувство досады овладело
мною.
Не знаю, может быть,
я думала, что, научившись всему, что он знал, буду достойнее его дружбы,
Я бросилась к первой полке; не думая, не останавливаясь, схватила в руки первый попавшийся запыленный, старый
том и, краснея, бледнея, дрожа от волнения и страха, утащила к себе краденую книгу, решившись прочесть ее ночью, у ночника, когда заснет матушка.
Ведь вы на себя посмотрите, ведь уж вы не ребенок, не маленькая девочка, ведь вам уже пятнадцать лет!» И тут, вероятно, желая поверить, справедливо ли
то, что
я уж не маленькая, он взглянул на
меня и покраснел до ушей.
Он привстал, подошел с смущенным видом ко
мне, смешался ужасно, что-то заговорил, кажется в чем-то извинялся, может быть в
том, что только теперь заметил, что
я такая большая девушка.
Одно
то, что он застал
меня в своей комнате!
Одна из них, самая сумасбродная, была
та, что
я хотела идти к нему, объясниться с ним, признаться ему во всем, откровенно рассказать ему все и уверить его, что
я поступила не как глупая девочка, но с добрым намерением.
Я помню только
то, что
я очнулась на его руках.
Я не помню теперь ни одного слова из
того, что мы сказали тогда друг другу; помню только, что
я робела, мешалась, досадовала на себя и с нетерпением ожидала окончания разговора, хотя сама всеми силами желала его, целый день мечтала о нем и сочиняла мои вопросы и ответы…
Минута была странная,
я как-то слишком была откровенна и чистосердечна; горячность, странная восторженность увлекли
меня, и
я призналась ему во всем… в
том, что
мне хотелось учиться, что-нибудь знать, что
мне досадно было, что
меня считают девочкой, ребенком…
Может быть, ему было только любопытно сначала; впоследствии нерешительность его исчезла, и он, с таким же простым, прямым чувством, как и
я, принимал мою привязанность к нему, мои приветливые слова, мое внимание и отвечал на все это
тем же вниманием, так же дружелюбно и приветливо, как искренний друг мой, как родной брат мой.
И чем более волнения, чем более смущения и труда стоил
мне прием новых впечатлений,
тем милее они были
мне,
тем сладостнее потрясали всю душу.
Конечно, матушка
мне непременно бы помогла; но тогда все бы в доме узнали о нашем подарке; да к
тому же этот подарок обратился бы в благодарность, в плату за целый год трудов Покровского.
А за труды его со
мною я хотела быть ему навсегда одолженною без какой бы
то ни было уплаты, кроме дружбы моей.
Сначала запросили дороже, чем в лавках; но потом, впрочем не без труда, уходя несколько раз,
я довела купца до
того, что он сбавил цену и ограничил свои требования только десятью рублями серебром.
Потом разговор естественно перешел на ожидаемый праздник; потом старик распространился о
том, как мы будем дарить, и чем далее углублялся он в свой предмет, чем более о нем говорил,
тем приметнее
мне становилось, что у него есть что-то на душе, о чем он не может, не смеет, даже боится выразиться.
— Видите: вы, как придет день его рождения, возьмите десять книжек и подарите их ему сами,
то есть от себя, с своей стороны;
я же возьму тогда одну одиннадцатую и уж тоже подарю от себя,
то есть собственно с своей стороны.
«Да зачем же вы хотите, чтоб мы не вместе дарили, Захар Петрович?» — «Да так, Варвара Алексеевна, уж это так…
я ведь, оно,
того…» — одним словом, старик замешался, покраснел, завяз в своей фразе и не мог сдвинуться с места.
—
Я, Варвара Алексеевна, балуюсь подчас…
то есть
я хочу доложить вам, что
я почти и все балуюсь и всегда балуюсь… придерживаюсь
того, что нехорошо…
то есть знаете, этак на дворе такие холода бывают, также иногда неприятности бывают разные, или там как-нибудь грустно сделается, или что-нибудь из нехорошего случится, так
я и не удержусь подчас, и забалуюсь, и выпью иногда лишнее.
Мне стало ужасно жаль старика.
Я думала недолго. Старик смотрел на
меня с беспокойством. «Да слушайте, Захар Петрович, — сказала
я, — вы подарите их ему все!» — «Как все?
то есть книжки все?..» — «Ну да, книжки все». — «И от себя?» — «От себя». — «От одного себя?
то есть от своего имени?» — «Ну да, от своего имени…»
Я, кажется, очень ясно толковала, но старик очень долго не мог понять
меня.
«Если сын ваш будет доволен, — прибавила
я, — и вы будете рады,
то и
я буду рада, потому что втайне-то, в сердце-то моем, буду чувствовать, как будто и на самом деле
я подарила».
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, //
Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь
я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду
я зевать // И о былом воспоминать?
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и
тьмы приход!
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за
мною, // Скитаясь в
той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!